Народ с любопытством воззрился на недужного, ожидая, что последует дальше.
Я похолодела. Моя фантазия стремительно воплощалась в реальность, только ещё более ужасным образом.
— Я пишу книгу, — пояснил умалишённый. — Жалко, не знал, что застану здесь такую аудиторию и не прихватил начало романа, которое Несси и Александр с Галиной уже читали… — И он коротенько передал суть знакомых нам отрывков.
Наступила звенящая тишина. Подозреваю, зная Ваню совсем с другой стороны, никто из присутствующих и предположить не мог подобного поворота, и сейчас народ просто обалдел. Не нашлось, что сказать, даже у остроумного Пети.
Мы с Галкой ошалело переглянулись и воззрились на Сашку. Но накачанный алкоголем «мозговой центр», видно, дал сбой, и Саня тоже явно не знал, как предотвратить надвигающуюся катастрофу.
Тем временем автор отступил обратно на дорожку, набрал в грудь побольше воздуха и громко выдал:
— Темнело!
— Ваня, может, не надо?! — в отчаянной попытке его остановить выкрикнула я, подскочив с места.
— Почему? Здесь собрались интеллигентные люди. Кто лучше них сможет оценить мой труд?! — он расплылся в дебильной улыбке и приготовился продолжить.
Я рухнула обратно на лавку, понимая, что попытки бесполезны. В голове напоследок пронеслась мысль, что Ваня, похоже, полностью избавился от жаргонных словечек и, наверное, это заслуга его мамы-филолога…
— Темнело, — повторил Ваня…
«Трудолюбивый Педро копошился в саду, окучивая томаты и не замечая надвигающихся сумерек, постепенно накрывающих усадьбу плотным лоскутным одеялом.
Впрочем, он не замечал ничего, когда копался в саду, и обычно кончал работу последним, когда начинал падать от усталости среди ровных рядов с паслёновыми.
Чья-то прохладная рука легла на его взмокшее плечо. От неожиданности выронив тяпку, Педро оглянулся и замер.
Прекрасная в сизой дымке Роза, с большим красным бутоном за левым ухом, была ослепительно прекрасна, и Педро, едва не ослепнув от её улыбки, потерял над собой контроль. Вытерев потные руки о холщёвые штаны, он крепко сжал любимую в объятьях.
— О Педро, ты сломаешь мне позвоночник! — изгибаясь, простонала Роза и в изнеможении припала к губам батрака.
— Роза, любовь моя! Тебе не следовало приходить в этот заброшенный угол! Здесь кругом ядовитые змеи, и я не в силах совладать с собой…
— Не совладай, Педро, прошу тебя, я так давно изнемогаю… — прошептала Роза в истоме, увлекая его под раскидистые ветки оливы и в страсти топча рассаду. — Твои губы такие вкусные и солёные…
— О, любовь моя! Я тоже люблю соленья и тоже уже изнемог, но, меня волнует то, что твоя мать донна Люция не одобрила бы этого.
— Моя мать донна Люция?
— Ну да, та, которая давно умерла и покоится на семейном кладбище.
— Ах, Педро, я же говорила, что совсем её не помню! Она умерла, когда я была ещё совсем несмышлёной…
— Да, но она же навсегда живёт в твоём сердце! Разве нет? — воскликнул Педро, сжав Розу с новой силой.
— Да, любимый, конечно, да! В моём сердце много кто живёт! И старая умершая от лихорадки кухарка, и няня, упокоившаяся после эпидемии чумы, и умершие в младенчестве сёстры-близняшки… Иногда моё сердце напоминает мне фамильный склеп. Так ты считаешь, что моя добрая мать не одобрила бы нашей любви? — Розалия слегка отстранилась и озадаченно посмотрела на батрака.
Педро вновь притянул её к себе и воскликнул:
— Что ты! Как раз наоборот! Я думаю, она с радостью благословила бы нас! Но не на любовь под кустом, куда в любую минуту могут проникнуть чужие глаза!
— Да, любимый, ты прав. Чужие глаза нам ни к чему, они в тот же миг донесут всё моему жестокому отцу, — девушка вновь тесно прижалась к широкому батрачьему торсу и вздохнула. — Какой ты умный, Педро! Приходи в полночь в мою спальню по садовой лестнице, когда отец напьётся в стельку.
— А он всегда напивается в стельку к этому часу? — возбуждённо спросил влюблённый, покрывая поцелуями любимое лицо.
От утомления и близости любимой у него кружилась голова, и он едва удерживался на ногах, широко расставив их, как опоры моста.
— Да, да, не беспокойся! Если не отправляется в притон, к ночи пьян, как свинья.