Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

История беглеца Рыбова, по словам А. Б. Сосинского, выглядела несколько иначе, чем ее описывает автор книги. Его настоящее имя – Василий Гребенщиков. Он был образованным человеком, прекрасно знал немецкий язык и работал в немецком штабе. Благодаря ему немецкие планы и карты становились известны Сопротивлению и с помощью других членов группы попадали на континент. Почувствовав, что попал под подозрение, он пришел к В. Сосинскому и попросил его спрятать, причем, как и описывает автор книги, потерял над собой контроль и грозил все рассказать немцам. Вначале Сосинский действительно хотел зарубить топором обезумевшего Гребенщикова, который представлял реальную опасность как для самого Сосинского и его семьи, так и для других членов подпольной группы Сопротивления. Однако поднять руку на безоружного, беспомощного и явно нездорового человека Сосинский не смог, и было решено отправить его на континент. Для этого приехал Вадим Андреев, и в рождественский сочельник 1944 года ночью они поехали на велосипедах в порт, откуда Гребенщикова должны были увезти с острова на лодке. Испугавшись немецкого патруля, тот бросил велосипед и убежал в лес. На следующий день члены группы Сопротивления устроили якобы соколиную охоту, намереваясь прочесать лес в поисках беглеца, однако найти его не удалось. При освобождении острова в мае 1945 года В. Сосинский, который был в рядах бойцов Сопротивления, обнаружил среди найденных немецких документов дело Гребенщикова. Судя по этим документам, Василий Гребенщиков был арестован в ту же ночь, заключен в тюрьму гестапо и умер под пытками, никого не выдав.

В предисловии к французскому изданию приводится следующая цитата из работы французского историка Анри Гайо, изучавшего историю Сопротивления:

Русские солдаты, члены созданной немцами Русской освободительной армии (РОА), оказались на Западном фронте. В конце 1943 года в регион прибывает одна рота: 80 человек – в Руайян, 50 – на остров Ре, и столько же – на Олерон. После высадки, в августе 1944 года, их осталось всего 30 человек. Им удалось установить контакт с тремя семьями русского происхождения, которые жили на острове уже давно:

В Сен-Дени В. Андреев знакомится с В. Антоненко, затем с В. Орловым с батареи “Медуза” около Шассирона и Н. Головановым, И. Фатюковым и Е. Красноперовым с других батарей.

В Сен-Пьере на мельнице Куавр В. Сосинский вступает в контакт с двумя бывшими лейтенантами Красной армии Н. Васевым и Н. Серышевым и сержантом Педенко, солдатами вермахта на батарее Люш в Ла-Перрош.

Первая встреча русских с членами группы французского Сопротивления состоялась на мельнице Куавр (там участвовало 17 отважных). <…> Были добыты карты девяти батарей, а сержанту Педенко на следующий вечер удалось украсть карту немецкого генерального штаба. Эту карту доставил на мельницу юный Иван Мартин, мадам Ариадна Сосинская за ночь сняла с нее копию, и в ту же ночь карту вернули на место.

24 ноября Н. Серышев взорвал склад оружия в Ла-Перрош. <…> 28 ноября была взорвана батарея Шокр. Сосинского выслали с острова в январе 1945 года. Двоих русских солдат расстреляли 30 апреля 1945 года. <…> Двое других утонули, пытаясь сбежать с острова и вплавь добраться до материка, и шестеро были замучены гестапо в Ла-Рошели[79].

Между двух миров

Книга Ольги Андреевой-Карлайл, яркое мемуарное свидетельство, по метафоричности и глубине достигающее уровня настоящей прозы, рассказывает о ее взрослении на французском острове Олерон на фоне трагических событий Второй мировой войны. Остров, на который в 1939 году приезжает семья русских эмигрантов – трех породнившихся семей Андреевых, Сосинских и Резниковых, превращается в этом тексте в обобщенный образ их изменчивой жизни на чужбине.

Ольга Андреева-Карлайл, дочь писателя и поэта Вадима Андреева – одного из героев этой книги, несомненно, была одарена как живописным, так и писательским даром, идущим еще от ее деда Леонида Андреева. Однако в некотором смысле ее детство, невзирая на все горести, связанные с эмигрантским бытом и жизнью на Олероне во время оккупации, было намного счастливее, чем детские годы ее отца. Всю свою детскую жизнь она провела в окружении родных и близких людей, рядом с матерью, отцом, любимой бабушкой, и это не могло не наложить особый отпечаток на ее характер. На страницах книги перед нами предстает очень честная и умная девочка, намного проницательнее взрослых; она тоньше чувствует людей и положения, чувствует опасности, которые подстерегают ее прекраснодушных родственников. Оля зорко наблюдает за жизнью взрослых и, несмотря на то, что хорошо видит их недостатки, исполнена к ним огромной любви.

Вадим Андреев тоже ярко описал свои детские годы в повести “Детство”, где главным трагическим событием, которое разрушило привычный ход жизни семьи, была ранняя смерть матери. Смерть Шурочки, – как звали ее близкие – матери двух мальчиков Вадима и Даниила, – разорвала надвое и жизнь писателя Леонида Андреева. Младший сын Даниил никогда не помнил ее, так как его рождение в 1906 году стало причиной смерти матери.

Шурочка Велигорская росла в Москве в доме своей сестры Елизаветы Добровой. Вместе с ними в доме жила мать Ефросинья Варфоломеевна, приходившаяся двоюродной внучкой Тарасу Шевченко; с одним из ее сыновей будущий писатель Леонид Андреев учился в Орловской гимназии. Главой дома был Филипп Александрович Добров. Он родился в семье, где старшему сыну полагалось быть врачом. Его отца пациенты звали не Добров, а “доктор Добрый”. Филипп Александрович тоже полностью отвечал своей фамилии, пятьдесят лет он проработал в Первой Градской больнице в Москве. О своем приходе в дом Добровых Леонид Андреев написал: “…не будь на свете этих Добровых, я был бы или на Хитровке, или на том свете – а уж в литературу не попал бы ни в коем случае”. Для него здесь соединились огромная дружеская забота, вдохновение, страсть и надежда на счастье.

Двадцатисемилетний Леонид Андреев стал ухаживать за пятнадцатилетней Шурочкой Велигорской. Начинающий писатель вначале влюбился в ее старшую сестру Елизавету Михайловну, жену своего друга доктора Доброва, и только потом в юную Шурочку. Хотя девушка испытывала к нему ответные чувства, ее пугали требования Леонида Андреева к будущей жене, которую он видел самоотреченной рабой своего мужа. Шурочка Велигорская не считала себя готовой к подобной роли. Леонид Андреев стал думать о самоубийстве, тем более что Ефросинья Варфоломеевна была категорически против брака дочери с пьющим малоизвестным писателем.

Андреев на какое-то время даже расстался с Шурочкой, предполагая связать жизнь с другой женщиной. Но из этого ничего не получилось. К началу 1900 года звезда его литературной известности резко взошла, и он вновь оказался на пороге добровского дома – к тому времени с ним стали искать дружбы главные литературные знаменитости от Горького до Чехова. Скорее всего, и взгляды Леонида Андреева на брак стали иными.

Доктор Добров был не только другом, конфидентом, но и первым читателем рассказов Леонида Андреева. Его расположение к другу, а возможно, и растущая известность писателя сыграли свою роль – Шурочка согласилась выйти замуж за Леонида Андреева.

Венчались они 9 февраля 1902 года в церкви Николы Явленного на Арбате. В конце этого же года у них родился сын Вадим.

Он тоже очень любил дом Филиппа Александровича Доброва, о котором спустя годы написал в своей автобиографической повести:

“…дядя Филипп по всему складу своего характера был типичнейшим русским интеллигентом, – с гостями, засиживавшимися за полночь, со спорами о революции, Боге и человечестве. Душевная, даже задушевная доброта и нежность соединялись здесь с почти пуританской строгостью и выдержанностью. Огромный кабинет с книжными шкафами и мягкими диванами, с большим, бехштейновским роялем – Филипп Александрович был превосходным пианистом – меньше всего напоминал кабинет доктора. Приемная, находившаяся рядом с кабинетом, после того как расходились больные, превращалась в самую обыкновенную комнату, где по вечерам я готовил уроки. В столовой, отделявшейся от кабинета толстыми суконными занавесками, на стене висел портрет отца, нарисованный им самим. На черном угольном фоне четкий, медальный профиль, голый твердый подбородок – Леонид Андреев того периода, когда он был известен как Джемс Линч, фельетонист московской газеты «Курьер». В доме было много мебели – огромные комоды, гигантские шкафы, этажерки. В комнате, где я жил вместе с Даней, весь угол был уставлен старинными образами – их не тронули после смерти бабушки Ефросиньи Варфоломеевны. В доме, особенно в непарадных комнатах, остался след ее незримого присутствия. Мне казалось, что я вижу ее фигуру – высокую, строгую, властную, медленно проходящую полутемным коридором, в длинном, волочащемся по полу платье”.

Четыре года брака Леонид Андреев считал самыми счастливыми в своей жизни. Неслучайно возникли слухи, что второй сын Даниил стал для него трагическим напоминанием о потере любимой жены, и потому он не хотел его видеть. Это было не так, но судьбе было угодно разделить братьев: старший Вадим с отцом и его новой семьей оказались за границей, а Даниил остался в московском доме Добровых. Вначале его растила бабушка, которую внуки звали Бусенькой. Предчувствия Ефросиньи Варфоломеевны по поводу брака дочери все-таки оправдались: ее Шурочка умерла совсем молодой, – и всю горькую любовь она вложила в маленького Даниила. Когда внуку было шесть лет, бабушка умерла, заразившись от него скарлатиной.

Для Даниила Андреева Елизавета Михайловна Доброва стала “мамой Лилей”, а Филипп Александрович – отцом.

Вскоре пути братьев окончательно разошлись. Леонид Андреев женился на Анне Ильиничне Денисевич (Карницкой), от второго брака у него было трое детей – Савва, Вера и Валентин. Вадим Андреев жил вместе с отцом и его новой женой, учился сначала в Петрограде, но оканчивал гимназию уже в Хельсинки, так как отец построил себе дом на Карельском перешейке. Когда была признана независимость Финляндии, семья фактически оказалась за рубежом. В 1919 году Леонид Андреев скоропостижно скончался. Вадиму Андрееву было тогда семнадцать лет. “Никуда не уезжая из нашего дома, мы оказались за границей, – писал он. – Осенью 1920 года я уехал из Финляндии, но опять-таки я не уезжал за границу, я ехал в Россию, в Крым, путем самым невероятным, но ехал домой. Подхваченный вихрем событий, я облетел всю Европу, долетел до Грузии, вернулся в Константинополь и вот теперь… Теперь я увидел своими глазами константинопольскую белую, главным образом военную эмиграцию и понял, насколько она чужда всему тому революционному, чем я жил с детства”.

После всех странствий именно в Русской гимназии в Константинополе он нашел своих самых близких друзей – Владимира (Бронислава) Сосинского и Даниила Резникова. Все они писали стихи, мечтали о литературе. Вместе с другими гимназистами весной 1922 года Вадим Андреев был переведен в болгарский город Шумен, откуда уже в апреле выбрался в Берлин по стипендии Томаса Уиттимора, выданной Комитетом по обеспечению высшего образования русскому юношеству за границей. В Берлине он знакомится с Андреем Белым, слушает выступления Маяковского, Пастернака… Там же Андреев посещает литературное кафе “Дом искусств”, участвует в нескольких литературных объединениях, публикуется в местных русскоязычных газетах, дружит с поэтами Анной Присмановой и Георгием Венусом, совместно с которыми издает сборник “Мост на ветру”. В 1923 году он приезжает во Францию, где становится одним из организаторов “Союза молодых поэтов и писателей”, принимает участие в “свободном литературном объединении” М. Слонима “Кочевье”.

Во Франции Вадим Андреев встретил свою будущую жену Ольгу Викторовну Чернову, падчерицу председателя Учредительного собрания Виктора Чернова. У него и его жены – Ольги Елисеевны Колбасиной-Черновой были две дочери-близнецы от первого брака – Ольга и Наталья – и общая дочь Ариадна. Все девушки получили хорошее домашнее образование, обладали способностями к литературному и художественному творчеству.

После Октябрьской революции девочек вместе с матерью несколько раз держали в тюрьме ВЧК. В. И. Ленин лично требовал узнать от них координаты Виктора Чернова. Однако даже самая маленькая девятилетняя Ариадна не выдала отца, хотя все женщины знали, где он находится. Несмотря на преданность жены, Чернов оставил Ольгу и бежал за границу с ее подругой Идой.

Женщин выпустили из тюрьмы благодаря хлопотам Екатерины Пешковой, у которой они непродолжительное время жили всей семьей; девочки ходили в школу, пока им не удалось при содействии Горького покинуть Россию.

“Мы с Наташей учились хорошо, – вспоминала Ольга о последних месяцах жизни в Советской России, – несмотря на то, что по нескольким предметам были не подготовлены. Ведь мы проходили курс дома, с нашими случайными преподавателями, и во время войны нам не хватало учебников – геометрии, истории древних веков, географии. В конце полугодия в гимназии нас обеих избрали старостами. В Поповской гимназии учились дети московской интеллигенции, в частности, из среды Художественного театра: сыновья Качалова, Москвина и Вахтангова. Однако в нашем классе мальчики составляли довольно инертную массу. Наша классная наставница (Анна Евгеньевна Петрова), преподававшая русскую словесность, старалась их заинтересовать и оживить, но безуспешно. Девочки были ярче. Мы сразу подружились с двумя из них – Еленой Спендиаровой и Эммой Герштейн. Елена Спендиарова стала впоследствии артисткой Камерного театра Таирова. В 1922 году, когда мы уже были за границей, она приезжала в Берлин с театром, а затем в 1925 году в Париж, и мы встречались с нею. Она была прелестной в пьесе, поставленной Таировым, и имела большой успех <…>.

Эмма Герштейн отличалась в классе умом и развитием. Она хорошо знала русскую поэзию и читала Блока наизусть. Часто во время уроков она быстро записывала по памяти какое-нибудь стихотворение и передавала бумажку мне или Наташе, сидевшим за одной партой перед ней. Впоследствии она стала выдающимся знатоком Лермонтова и написала талантливую книгу «Судьба Лермонтова». Она была младшим другом Анны Андреевны Ахматовой, и я встретила Эмму у нее в 1960 году.

Анна Андреевна больше двадцати лет не решалась записать свою поэму «Реквием». Кроме нее самой эту поэму знали наизусть две женщины: Лидия Корнеевна Чуковская и Эмма Герштейн.

Чуковская рассказывала нам, как Анна Ахматова имела обыкновение читать ей и Эмме только что написанные стихи. Они обе запоминали их при первом или втором чтении. Затем А.А. сжигала над пепельницей бумажку со стихотворением.

Я помню, как в 1962 году осенью мой муж и я посетили Ахматову, и она прочла нам «Реквием» целиком; раньше она читала его при нас только в отрывках. Она сказала, что в этот день она впервые решилась записать его на бумаге, и даже дала своей приятельнице напечатать его на машинке. Анна Андреевна тогда позволила Вадиму списать и взять с собой за границу несколько строчек из поэмы с условием никому не показывать”.

[79] Henri Gayot, Charente-Maritime 1940–1945 – Occupation, Résistance, Libération, éd. Conseil General de Charente-Maritime, 1973, p.121.