Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По возвращении в Сен-Дени я узнала, что Вера Калита все еще намеревается хлопотать перед немцами об освобождении мужа. Пока меня не было, она успела поссориться из-за этого с мамой. Возвращаясь домой с побережья, где она собирала улиток для своих уток, она опять стала убеждать маму в том, что у нее есть долг перед мужем и детьми и она должна вырвать своего мужа из лап немцев. По совету полковника Воля она попросила об аудиенции у коменданта Боярдвилля – “вместе с фрау Андреевой, обеспокоенной матерью двух маленьких детей”. Комендант примет их прямо завтра. Когда мама опять отказалась, Вера выбежала из дома – жалкое создание с корзиной мокрых ракушек в одной руке и собачкой в другой.

Я решила сходить к ней немедля, до наступления комендантского часа. Может быть, обнадеживающие новости о муже заставят ее все-таки отказаться от этой идеи. Но уговорить Веру было невозможно. Она была совершенно обессилена – ее измотали домашняя работа и уход за гусями, утками и кроликами. Чем больше я старалась объяснить ей, как неправильно и плохо то, что она готова договариваться с немцами, тем больше понимала, как сильно она хочет, чтобы глава семьи вернулся домой. Она попросила меня прийти к ней наутро, чтобы показать дорогу в Боярдвилль, она там никогда не была.

“Ты никуда не пойдешь, об этом и речи быть не может, это просто хитрость, – твердо сказала мама, когда я вернулась домой. – Вера хочет, чтобы, когда она отправится в свой постыдный поход, ее видели с кем-то из членов нашей семьи, это придало бы веса ее решению – от внимательного глаза олеронцев ничто не ускользнет”.

Несколько дней после этого мы Веру не видели. Мы были поглощены драматической историей с Рыбовым. Миша Дудин и Иван Петрович говорили, что другие русские по всему острову очень нервничают – исчезновение Рыбова повлекло за собой ужесточение военной дисциплины. Еще мы узнали, что Лева предлагал сам застрелить Рыбова, но дядя посчитал, что это слишком опасно.

На следующей неделе моя отважная бабушка окольными путями без пропуска добралась до дома Ардебер, чтобы рассказать нам, как неожиданно закончилась история с Рыбовым. Володя убедил “Рауля” из Арманьяка организовать перевозку беглеца на континент. Однажды в полдень на винокурню приехал молодой рыбак из Ле-Шато, почти подросток, с двумя велосипедами.

Когда работники винокурни ушли на обед, Рыбова достали из его укрытия, накормили и дали выпить коньяку. Его посадили на велосипед и велели ехать за молодым рыбаком, но не рядом, а на некотором расстоянии. Рыбак проводил бы его в уединенное место на побережье, откуда его забрал бы другой рыбак на плоскодонке (немцы разрешали такие лодки на устричных плантациях вокруг острова). С наступлением темноты лодка должна была переправить его на материк.

Когда Рыбов садился на велосипед, он был в хорошем настроении и крепко держался на ногах, несмотря на десять дней, проведенных в котле. На нем была немецкая форма, и он должен был делать вид, что ехавший впереди рыбак ему незнаком. Маловероятно было, что они встретят немецкий патруль на грунтовых дорожках, петлявших среди заброшенных соляных бассейнов, но если бы это произошло, француз должен был отвлечь внимание немцев, начав к ним приставать и притворившись пьяным. Это дало бы Рыбову возможность скрыться среди густых кустов тамариска, росших повсюду среди соляных болот. День был туманный и спокойный – шансы на исполнение плана были очень высокие.

Но через несколько часов рыбак возвратился на винокурню – один. Рыбов исчез в тумане. Они преспокойно ехали вдоль соляных болот – по крайней мере, рыбак так думал – но, когда он в какой-то момент оглянулся, русского не было видно. Он остановился и подождал, потом поехал назад, но Рыбова нигде не было. Он растворился в тумане, как болотный колдун из русских сказок. Молодой рыбак нашел только его велосипед, брошенный в кустах недалеко от того места, где он видел Рыбова в последний раз. Поскольку ни Володю, ни кого-то из наших русских друзей в последующие дни немцы не допрашивали, мы предположили, что Рыбова не поймали – по крайней мере, пока.

Возвращение Андрея Калиты домой незадолго до Рождества мы восприняли как доброе предзнаменование. Если бы Рыбов рассказал о сети “Арманьяк”, как грозился, Калиту бы точно не освободили.

Поначалу Калита очень злился на жену за то, что она освободила его по специальному приказу коменданта Боярдвилля. Ему нравилось то положение, в котором он оказался в тюрьме, – кажется, он не имел ничего против того, чтобы побыть вдали от Веры, собаки, гусей, уток и кроликов. Более того, ему наконец выпал шанс пострадать во имя России. Атмосфера товарищества, царившая в “Счастливом доме”, придала ему сил. Вместе с парой зеленщиков и торговцем устрицами из южной части острова он стал одним из королей “Счастливого дома”, поскольку был прекрасным поваром и отлично управлялся на кухне. Но довольно скоро после возвращения в Сен-Дени он примирился со своим положением свободного человека, возобновил работу в “Арманьяке” вместе с полковником Мерлем и снова принялся откармливать гусей и уток к Новому году.

Однако в тот вечер, когда Калита вернулся из Боярдвилля, он все еще не мог успокоиться, думая о том, какой опасности он и его товарищи подвергались в “Счастливом доме”. Прежде чем предстать перед своей не в меру усердной женой, он решил сначала зайти к нам рассказать новости об отце и выпустить пар. Встреча была бурной – объятия, добрые пожелания, обещания помочь нам с работой по хозяйству и огороду, церемонный тост с рюмкой нашего лучшего коньяка. Мама послала Сашу через улицу за полковником Мерлем. Калита коротко рассказал ему о том, как превосходно держатся члены “Арманьяка” за решеткой, не теряя присутствия духа.

Нам удалось раздобыть пропуск, и Рождество мы отпраздновали в Сен-Пьере. Страхи, вызванные исчезновением Рыбова, постепенно рассеялись, и атмосфера на мельнице Куавр, несмотря на отсутствие моего отца, была самая веселая: это будет наше последнее Рождество под немцами. Саша и Алеша были в восторге от того, что они снова вместе. Поскольку елки на Олероне не растут, Сосинские поставили и украсили молодую сосенку. Леве удалось зайти к нам на стакан глинтвейна в день Рождества.

В ту зиму погода была ужасная, такая же, как в 1940-м и потом в 1943 году во время Сталинградской битвы, как будто силы природы хотели еще раз утвердить свою власть над нами. Шторма шли один за другим, потом резко похолодало. Когда мы вернулись в Сен-Дени, перед самым Новым годом, обнаружили, что насос в саду замерз. Полковник Мерль в темноте помог маме оживить его с помощью горячей золы. Наконец он заработал, и в кухню полилась вода.

На встречу нового 1945 года нас пригласили к супругам Калита на утиное рагу, коронное блюдо Андрея. Сосинские остались в Сен-Пьере из-за своих обязанностей в “Арманьяке”, но бабушка, которая обожала праздники, все-таки добралась до Сен-Дени, несмотря на жуткий холод.

Как мы ни пытались его разубедить, полковник Мерль, который тоже был приглашен на ужин, накануне праздника отправился ночью ловить рыбу с фонарем. Это было крайне безрассудно, но его не заметили, и он принес домой три больших кефали. Одну он отдал нам, а остальных преподнес мадам Калита – полковник не мог прийти с пустыми руками в дом, где до того не бывал. Долгое время он считал Калита людьми с сомнительной репутацией, но теперь то, как бесстрашно Андрей кинулся работать в “Арманьяке”, заставило его пересмотреть свои взгляды и принять приглашение.

В новогоднюю ночь у нас получился настоящий праздник. Конечно, мы волновались за отца, но накануне получили от него записку, ее нам передал француз-электрик, работавший в “Счастливом доме”. Отец поздравлял нас с Новым годом, боевой дух в лагере был все так же крепок. Миша Дудин смог прийти к Калита и праздновать вместе с нами. Это был мой первый “взрослый” Новый год.

Мы сели вокруг накрытого со вкусом нарядного стола. Вера Калита одолжила у мадам Марке ее столовое серебро и бокалы венецианского хрусталя. Сашины глаза сияли – ему дали немного вина в высоком позолоченном бокале, и он очень радовался, что с ним обращаются как со взрослым. Полковник Мерль принес бутылку старого бордо – она пахла олеронским летом. Кефаль, тушенная в белом вине, была великолепна. Я заметила, что утиное рагу, которое приготовил Андрей, состояло по большей части из утиных шей. В самом деле, сколько уток надо было принести в жертву, чтобы получить столько шей? Это объяснялось тем, что Андрей все время очень боялся голода и делал обильные запасы.

Мы дошли до дома по Клариному переулку, проскользнув в темноте между двух немецких патрулей. Полковник зашел к нам выпить стаканчик перед сном. На его бульдожьем лице появилась озорная улыбка – теперь он выглядел как Чеширский кот. Сначала он не сказал ничего, но потом не удержался: “И все-таки это был лебедь! Месье Калита просто сделал рагу из лебедя! У какого другого животного может быть такая длинная шея, чтобы накормить столько народу? 1945 год будет годом лебедя, крылатым годом!”

После Нового года по Сен-Дени прошел слух: все гражданские, бесполезные для немцев, подлежат скорой эвакуации. Эти слухи нас сильно обеспокоили – неужели нас окончательно разлучат с отцом? Мама решилась навестить Клару у Буррадов и спросить, правда ли это.

Она нашла Клару цветущей. Роберта и Жижи преданно ухаживали за ней, взбивали подушки и заваривали лечебные травы. Несмотря на то, что Клара уже больше месяца была прикована к постели, связи с комендатурой она не теряла. Слухи оказались правдой – всех, кто был не нужен немцам для ведения хозяйства на острове, скоро отправят в освобожденную Францию. О том, что ждет заключенных в Боярдвилле, Клара ничего не знала, их родственников точно вышлют. Что же касается другой категории жителей острова – важных персон вроде нее или Буррадов, то им предоставят возможность выбирать, уехать или остаться. Клара, конечно, поедет в освобожденную Францию. После выздоровления ее ждет новая жизнь в Лиге Наций.

План эвакуации, детали которого были неизвестны даже Кларе, был плодом долгих переговоров, которые с сентября месяца велись между французскими и немецкими высокопоставленными офицерами. Удивительно мягкое обращение с заключенными “Счастливого дома” тоже было результатом этих переговоров. Несмотря на тактику “выжженной земли”, которую скоро изберет Гитлер, и желания высшего французского командования показать свои войска в деле – генерал де Голль хотел, чтобы Франция участвовала в переговорах о перемирии – адмирал Ширлитц и майор Мейер достигли джентльменского соглашения не обострять военные действия и гуманно обращаться с пленными и гражданским населением.

Через два дня после маминого визита к Кларе деревенский глашатай с барабаном обошел все перекрестки. Жителей вызвали в мэрию для ознакомления со списком семей, которые через три дня должны покинуть остров. Немцы были готовы позволить уехать и другим, если это не отразится на экономике острова – крестьяне уехать не могли. Поскольку наша фамилия начинается на букву А, в списке мы были первыми.

Среди тех, кто должен был уехать, числились также супруги Калита, мадам Гийонне, полковник Мерль, мадам Дюпе и семья Фуко. В тот день мы узнали, что Буррады и Клара тоже решили уехать. Потом наши русские друзья сообщили, что Сосинских и бабушку должны эвакуировать, как и нас. У нас с мамой было три дня на то, чтобы свернуть все хозяйство и попытаться выручить хотя бы немного денег – у нас их почти не было. Полковник почти ничем не мог нам помочь – ему самому тоже надо было перед отъездом привести в порядок свой большой дом. Он очень расстроился, поняв, что его деятельность в Сопротивлении подошла к концу, и совсем пал духом. Мы пытались его ободрить: ему хотя бы есть, куда ехать, – в Шатобриане живет его семья.

У четы Калита в хозяйстве, еще более обширном, чем наше или полковника, царило безумие. Нам было сказано взять с собой провизию на ближайшие несколько дней, и Калита заволновались – они были убеждены, что на материке их ждет голод. Три дня, которые нам всем дали, чтобы собрать вещи, они потратили на массовый убой гусей, уток, цыплят и кроликов и их превращение в разнообразные паштеты. Резня продолжалась до самого отъезда, из всех животных уцелела только Бебка. Даже мадам Марке была потрясена, несмотря на присущие французам хладнокровие и любовь к гастрономическим удовольствиям. “Я начинаю жалеть этих бедных зверюшек, такое кровопролитие – плохое предзнаменование”, – сказала она, придя к нам попрощаться.

Я не очень хорошо помню эти последние дни на Олероне. Мы с мамой никогда в жизни столько не трудились. Саша был в хорошем настроении и много помогал – мы все время говорили ему, что едем к папе. Ходил слух, что некоторые из заключенных “Счастливого дома” смогут уехать вместе со своими семьями. Мы не смели в это верить, но папины вещи все-таки упаковали. С разрешения мадемуазель Шарль мы сшили рюкзаки из старых ардеберовских занавесок, чтобы нести вещи было легче. Они были из синего набивного хлопка с рисунком из пастушков и резвящихся козочек и выглядели, как узелки с пожитками эмигрантов времен Великой французской революции. Может быть, это было символическим напоминанием о нашей идиллической жизни на Олероне.

Мы не ложились спать до трех-четырех часов ночи, всё работали и работали, а мама, поддерживая нас, читала наизусть Пушкина, Пастернака (самого оптимистичного из поэтов) и своего любимого Мандельштама. Она читала те же самые стихи, что в Вер-Буа много лет назад:

И теперь наши полные солнца воспоминания иссыхали, как маленькие мертвые пчелы. Мы покидали остров и наш дом, который уже никогда больше не будет нашим. Мы не разгадали его тайн, не нашли зарытого клада. Вещи, которые мы не могли взять с собой, – книги, одежду и игрушки – сложили в гостиной, чтобы забрать их когда-нибудь потом, если Сен-Дени и мы сами доживем до освобождения.

Днем к нам потянулись многочисленные друзья и соседи, чтобы попрощаться, предложить свою помощь и принести маленькие подарки. Жена сапожника купила нашу козу за 3000 франков – сумма, о которой мы и не мечтали. Это решило наши финансовые проблемы. Может быть, она хотела нам помочь? Мы не очень хорошо ее знали. Кроликов мы отдали мадам Марке и мадам Брод, нашей соседке напротив. Одного симпатичного серого кролика отослали тому сержанту-австрийцу с Мишиной батареи, который уже давно о нем просил.

Тяжелее всего было расставание с русскими, которые оставались здесь, на Атлантическом валу, в немецкой форме, “которая их как огнем жгла”. Они потеряют связь с Сопротивлением. Их не оставят, русские для них очень полезны, но из-за того, что они не говорят по-французски, общаться с ними будет трудно. Миша и Иван Петрович попрощались с нами накануне отъезда – им удалось поздно вечером ускользнуть с батареи. Мы подарили им на память несколько русских книг и фотографий. Я помню, что Иван Петрович плакал, а Миша кричал из темноты Портовой улицы, когда мы с мамой провожали их до ворот: “Я люблю вас, как свою собственную семью! Нет, я люблю вас больше!” Так закончилась наша дружба с русскими из России. Я больше не встречала таких до своего приезда в Москву в 1960 году.

Рано утром в день отъезда к нам приехал Лева на велосипеде. Он очень спешил и успел только обнять и поцеловать нас и сказать, что Сосинские и бабушка уже уехали и мельница пуста. Еще он добавил, что, по слухам, немцы нашли Рыбова в Боярдвилльском лесу, полумертвого от холода и истощения. Ясно было, что он до сих пор ничего не рассказал об “Арманьяке”, несмотря на то что с ним, по всей вероятности, обращались жестоко. Лева все повторял, обнимая нас: “Вы успеете уехать, пока Рыбов ничего не рассказал немцам. Я сердцем чувствую, вы успеете!”