Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через некоторое время к нам зашла Вера Калита с Бебкой. Хотя в ее доме обыска не было, Вера, оставшись одна без мужа, была в полном смятении. Она обрушила на маму целый град непрошеных советов – как вести хозяйство в отсутствие отца, что делать с кроликами и нашей темпераментной козой, которая жила в саду месье Массона. Одной из Вериных идей была такая: им вместе с моей мамой нужно пасть в ноги коменданту Сен-Дени, сознаться в подпольной деятельности их мужей и умолять о милосердии.

Глубоко потрясенная этим предложением мама попыталась отвлечь Веру вопросами о здоровье ее кроликов, чем-то заболевших несколько дней назад, но наша гостья настаивала на своем: им нужно пасть к ногам коменданта и умолять об освобождении их мужей, но ни в чем не сознаваться, пока им не предъявят официальных обвинений. Нынешний комендант полковник Воль такой достойный человек – почему бы не воспользоваться этим, пока деятельность “Арманьяка” еще не раскрыта?

Мама побледнела, но самообладания не потеряла. В конце дня она попросила меня проводить Веру домой. Потом я должна была зайти к мадам Марке и попросить ее приглядеть за Верой ночью. Мадам Марке, несмотря на свои взаимоотношения с потусторонним миром, была женщиной здравомыслящей и настроенной патриотично.

Когда я вернулась домой в декабрьской темноте, всего за несколько минут до наступления комендантского часа, то не поверила своим глазам. Все, что происходило в тот долгий день, казалось, вышло прямиком из сказки про злых волшебников. В довершение всех бед – Клара Риттони стояла в нашей столовой и грелась у печки, а встревоженная мама накрывала стол к ужину. Какое счастье, что наши две гостьи не встретились! Вера Калита потеряла бы рассудок, увидев Клару.

Но Клара не заговаривала ни о семье Калита, ни об аресте отца. Потирая руки перед огнем, она рассказывала маме о том, как совершенствуется в английском языке. Секретный агент Лиги Наций, которого специально прислали на Олерон из Швейцарии, связался с ней в Сен-Трожане, чтобы убедиться, что она сможет к ним присоединиться, как только в Европу вернется мир. И у нее в руках оказались потрясающие документы! Клара вела себя загадочно, но дала понять, что речь идет о дневнике одного из самых важных участников неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. Этот дневник чудом попал к ней в руки, чтобы она сохранила его в надежном месте.

Я поднялась наверх, чтобы почитать Саше перед сном “Доктора Айболита” Чуковского. Приглушенный голос Клары заставил меня вспомнить первые годы войны, когда казалось, что ни для нас, ни для остального мира уже не осталось никакой надежды. Голос звучал очень зловеще. Была ли Клара вороном Эдгара По, который никогда не исчезнет из нашей жизни? Была ли она ведьмой из жуткого гоголевского “Вия”, которая никогда не отпустит бедного бурсака, попавшего в ее власть?

Клара задержалась. Комендантский час ее совсем не беспокоил. Когда она, наконец, ушла и мы сели за стол, мама пересказала мне кое-что из услышанного, что было гораздо интереснее новости о потенциальной работе Клары в Лиге Наций.

Во-первых, у Клары только что обнаружили серьезную болезнь сердца. Она уволилась и больше не работает переводчиком. Добрый полковник Буррад, крестный Поля, пригласил ее остановиться в его доме. Его дочери, Жижи и Роберта, которые любят ее как старшую сестру, будут за ней ухаживать, пока она не встанет на ноги. Ей приготовили комнату, но она первым делом захотела зайти к нам, пока она еще в состоянии ходить, чтобы оказать маме моральную поддержку. Необходимость бросить работу переводчика разрывала ей сердце – она больше не сможет помогать местным жителям, как она это делала и в Сен-Дени, и в Сен-Трожане, но для нее это вопрос жизни и смерти. В любом случае немцы сами скоро бы ее выгнали из-за ее профранцузских настроений.

Во-вторых, Клара обещала раздобыть для мамы в немецкой комендатуре пропуск, разрешающий той завтра утром поехать в Боярдвилль на свидание с моим отцом. Документ будет ждать ее утром в мэрии. Там же будет и велосипед Клары, если мама захочет его взять – ездить на отцовской развалюхе без шин было невозможно. По словам Клары, этим утром на острове арестовали около трехсот человек, всех их отвезли в пустовавший детский лагерь в Боярдвилле, по иронии судьбы носивший название “Счастливый дом”. Там будут содержать всех арестованных до тех пор, пока дело каждого не будет тщательно расследовано.

“Эта волна арестов – только предупредительная мера, – сказала Клара. – Полковник Воль сам мне это говорил. Эти немцы просто дураки, они забрали своих собственных сторонников, вроде этого прохвоста Калиты, а лидеры местного Сопротивления, такие, как полковник Буррад, все еще на воле”. Это ее высказывание нас совершенно успокоило – Клара явно ничего не знала об “Арманьяке”.

После ареста отца полковник Мерль помогал нам больше всех. Он взялся ухаживать за козой, которой до этого занимался только отец и которая коварно пыталась переворачивать подойник каждый раз, когда у нее была такая возможность. Он помогал нам по дому – колол плавник, который мы использовали в качестве дров вместе с сосновыми шишками, помогал нам чистить кроличьи клетки. Кроме того, он принял решение насчет оружия, которое планировали сбросить в Сен-Дени с самолета. Поскольку у мамы есть пропуск в Боярдвилль, то она сможет заехать на мельницу и передать дяде Володе карту, если его не арестовали. Клара говорила, что, судя по тому, что она слышала в комендатуре, он еще на свободе.

На следующее утро мама на велосипеде Клары отправилась в Боярдвилль. “Счастливый дом” она нашла без труда, он стоял на опушке леса. Оштукатуренные корпуса с выцветшими голубыми ставнями и пустые площадки для игр были обнесены забором из колючей проволоки высотой метров пять, не меньше. Ворота охраняли немецкие солдаты с автоматами. Она показала пропуск, ее отвели к коменданту. Через несколько минут под охраной вооруженного солдата в кабинет коменданта вошел отец, и им разрешили обняться.

Между обсуждением вопросов о детях и огороде отец прошептал ей по-русски, что хотя несколько членов “Арманьяка” были арестованы, у немцев, судя по всему, нет никакой точной информации о деятельности подполья. Заключенные настроены явно антинемецки, и ведут себя нахально, как настоящие французы. Арестовали тех известных олеронцев, которых подозревали в антинемецких настроениях, среди них было и несколько приезжих, как мой отец или парижанин Фуко.

Потом отец сказал нормальным голосом, что соседнюю койку занимает Андрей Калита. Оказалось, что тот страшно храпит по ночам, но днем он – хороший товарищ. Мама поняла, что теперь Калита почувствовал, что его признали настоящим противником немцев. Все еще потрясенная вчерашним поведением Веры Калита, она не решилась заговорить об этом с отцом. Упомянув об Андрее Калите и его легендарном аппетите, отец сказал, что заключенных вроде бы кормят неплохо. Кухню в “Счастливом доме” обслуживали сами заключенные, а продукты приносили их семьи. Среди арестованных было много зажиточных крестьян, рыбаков и торговцев устрицами, так что голод им не грозит, даже если немцы будут забирать себе часть провизии. В то утро в лагерь принесли несколько корзин с рыбой из Ла-Котиньер и свежие овощи из Сен-Трожана.

Перед уходом мама сумела сообщить отцу, что карту, которую нарисовали они с полковником Мерлем, она передаст Володе. Она переночует у Сосинских на мельнице, а мы с Сашей – у Веры Калита. Моей задачей было проследить, чтобы Вера не побежала к полковнику Волю.

Когда мама под конвоем двух солдат с автоматами уходила из “Счастливого дома”, то последнее, что она видела, был месье Гийонне, стоявший на одном из деревянных балконов. Он энергично чистил щеткой свой вечный черный костюм, знак его достоинства как директора муниципальной школы Сен-Дени. Она помахала ему, он украдкой помахал в ответ.

Пока мама добиралась из Боярдвилля в Сен-Пьер, очень сильно похолодало. Ее пропуск не давал права заезжать в Сен-Пьер, и она очень боялась, что ее остановит немецкий патруль. Когда она наконец достигла мельницы, то почувствовала себя Скарлетт О’Хара, вернувшейся в Тару, где она рассчитывала найти безопасность родного дома и где ее ожидали лишь новые и новые бедствия[68]. Хотя Володю и не арестовали, атмосфера на мельнице Куавр была очень напряженная. Это особенно чувствовалось, когда семья сидела за скудным ужином. Володя, всегда такой веселый, в тот вечер был задумчив и молчалив. Ариадну мучил сухой кашель. Только бабушка оставалась сама собой и с обычной заботливостью раскладывала всем поленту с томатным соусом. Мама никак не могла понять, что могло огорчить Сосинских до такой степени. Она достала сложенную карту из резинового сапога и отдала Володе, он рассеянно взял ее. Только когда Алеша пошел спать, они рассказали о случившемся – от малыша новости скрывали.

За четыре дня до этого, 11 декабря, один из русских сбежал с батареи около Сен-Пьера и укрылся на мельнице. Сосинские до этого видели его всего один раз, и он им не понравился. Малорослый и коренастый Рыбов, родом из центральной России, был молчалив и грустен. Товарищи ему не доверяли, он был одним из немногих (таких было не больше дюжины) русских на острове, кто не работал на “Арманьяк”. О его существовании Рыбов не знал, но догадывался, что Сосинские участвуют в деятельности Сопротивления.

Он появился на мельнице после заката и попросил Сосинских его спрятать. Немцы его мучают – больше, чем других. Володя как русский патриот просто обязан помочь ему выбраться на континент. Дядя указал ему на то, что немцы внимательно следят за мельницей, и если его здесь найдут, то всю семью Сосинских расстреляют. Рыбов не двигался с места. Вернуться на батарею он отказался.

Володя указал непрошеному гостю на дверь, и Рыбов впал в ярость. Если его вернут на батарею, немцы его забьют – а он не выносит физического насилия. “Если немцы меня хоть пальцем тронут, я все им расскажу! Все, что знаю, и все, что не знаю, про вас и про всех русских на острове!” У Володи не осталось другого выбора, кроме как позволить беглецу устроиться в здании старой мельницы рядом с домом, он лег там спать прямо на земле, завернувшись в одеяло.

На следующий день Володе удалось уговорить его уйти на винокурню. Там он нашел ему убежище в огромном медном котле, когда-то служившем для производства коньяка.

Теперь котел больше не использовали и перенесли в дальний конец винокурни. Каждую ночь, когда работники уходили и там оставался только старик-сторож, живший в другом конце здания, Володя приносил Рыбову еду и питье. Взобравшись на лестницу, прислоненную к котлу, он сбрасывал припасы вниз. Рыбов жаловался и угрожал, обвиняя дядю в том, что тот хочет выдать его немцам. По всему было видно, что он сходит с ума.

В последующие дни мы с мамой проводили много времени с Верой Калита, которая продолжала настойчиво убеждать маму пойти вместе с ней к полковнику Волю. Мы очень волновались за отца, находившегося в лагере, и за беглеца, прятавшегося на дне котла в Сен-Пьере. Однажды мне удалось раздобыть в мэрии пропуск для свидания с отцом, но когда я добралась до Боярдвилля на его старом велосипеде, меня остановили немцы – посетители в “Счастливый дом” больше не допускались. Я помню охватившее меня жестокое разочарование. Место, где дети когда-то счастливо проводили лето, выглядело теперь не только не уютным, но и даже враждебным. Забор из колючей проволоки и пулеметные гнезда тут и там придавали ему вид настоящего концлагеря.

Отец каким-то образом узнал, что я стою перед воротами лагеря – кто-то из Сен-Дени, должно быть, увидел меня издали. Он вдруг появился с другой стороны забора, пока я ехала вдоль него по тропинке из леса. Он выглядел здоровым, но борода его сильно старила. Мы обменялись несколькими фразами, пока не пришел немецкий солдат и не увел его обратно, не выказывая, однако, ни грубости, ни злости. Отец успел сказать, что у него всё хорошо, несмотря на присутствие гестапо, которое теперь обосновалось в “Счастливом доме” и детально расследует дело каждого заключенного. Насколько ему было известно, деятельность “Арманьяка” так до сих пор и не раскрыли. Я успела только шепнуть ему, что из-за арестов доставку оружия на Сен-Дени отложили. Потом поехала прямо в Сен-Пьер.

Атмосфера на мельнице Куавр была все так же накалена. Ариадна по-прежнему нервно кашляла, хотя, по обыкновению, старалась не показывать свои чувства. Бабушка же, как и положено было старой революционерке, сохраняла спокойствие и пыталась всех приободрить. Мы провели день, читая вслух лермонтовского “Демона”, поэму о средневековой Грузии. Алеша тоже слушал, мы читали до тех пор, пока Володя не вернулся из винокурни. Рыбов вел себя все так же агрессивно и неразумно. Теперь он обвинял Володю в том, что тот хочет его отравить. На винокурню зашел Лева под предлогом, что хочет купить бутылку коньяка. По его словам, дезертир, которого по всему острову искала полиция, очень беспокоил остальных русских.

Володя собирался избавиться от Рыбова и даже принес в рюкзаке топор, но не решился хладнокровно зарубить полусумасшедшего. Надо было просить помощи у группы “Арманьяка” из Ле-Шато.

Володя попросил меня на следующий день рано утром поехать в Ле-Шато. Худенькая четырнадцатилетняя девочка на старом велосипеде не привлечет к себе лишнего внимания. Он был прав – мне без труда удалось передать устное сообщение жене рыбака, жившей на рыночной площади. В то утро чудесная площадь с красивым фонтаном эпохи Ренессанса кишела немцами. Замок над ней – построенный когда-то на том месте, где Алиенора Аквитанская провозгласила первый в истории кодекс морского права, Олеронские свитки[69] – был окружен со всех сторон артиллерийскими орудиями под маскировочной сеткой. Ле-Шато выглядел крепостью, готовой отбить вражескую атаку.

Лицо жены рыбака в течение нашего разговора оставалось каменным. Она была одета во все черное – даже чепец “кишенотт” был черным. Когда я проговорила зашифрованное сообщение: “Пусть Рауль немедленно придет повидаться с Жозефом”, она ничего не ответила. На обратном пути я пыталась вспомнить строки из Олеронских свитков, которые читала когда-то в исторической книге в библиотеке у Лютенов. Они звучали как поэзия, эти законы двенадцатого века – века более разумного, чем двадцатый:

Судно стоит в гавани, ждет погоды и фрахта. И когда придет время выходить в море, капитан должен собрать совет своих спутников и сказать им: “Господа, нравится ли вам эта погода? Отправимся ли мы в плавание?” И скажут одни: “Погода нехороша, пусть минует”. И скажут другие: “Погода хороша и годится”. Капитан должен согласиться с большинством, ибо в противном случае, если судно погибнет, он обязан возместить стоимость, как она оценена, если будет чем.

Таков приговор[70].

[68] Имеется в виду роман М. Митчелл “Унесенные ветром”.

[69] Олеронские свитки – первый в истории Северо-Западной Европы официальный сборник норм морского права, изданный герцогиней Алиенорой Аквитанской в 1152–1160 годах.

[70] Вторая статья Олеронских свитков.