– Ты слишком много знаешь! – «Глок» как-то сам собой оказывается в моей руке, а рука – у мордочки Эйнштейна; это опасное соседство. – Что с такими обычно делают?
Его лицо мгновенно становится серым. Интересно, чует он запахи сквозь свой нашнобельник? Из «Глока» недавно стреляли, дуло остро пахнет порохом, и для Эйнштейна это запах смерти…
– Питер, я всего лишь хотел…
Перебиваю:
– Ответ неверный! Плевать, что ты хотел! Я спросил: что с такими говнюками делают?! Правильный ответ: их зарывают в землю! И пишут на могиле: он слишком много знал!
Папа кривится. Папа (родной, блин, отец!) защищает эту гниду:
– Петр, прекрати… Человек пришел по делу…
– Человек? Где ты видишь человека? Не-ет, к нам заглянул похотливый скунс – не чувствуешь, как завоняло? Скунс напуган, скунс хочет жить и портит воздух… Прекрати вонять, мразь!!!
Я тычу ствол ему под нос… Кажется, рассекаю губу… «Попрыгунчики», обмен… все отступает на второй план… Как-нибудь и без него выберемся, не впервой. А сейчас я шевельну пальцем и вышибу ему мозги. Так будет лучше для всех.
Палец сгибается медленно-медленно, по микрону двигая спусковой крючок. А я жалею, что пуля не сможет так же медленно сверлить его мозг, что все для него закончится быстро…
Отец все понимает. И отворачивается. Правильно. Это касается только двоих…
Эйнштейн тоже понял… Вдруг рушится на колени, закрыв лицо руками.
– Питер… – гнусит он сквозь пальцы. – Я же тебя помню с младенчества. Я помню твою маму… Она мне нравилась… безумно нравилась… прости, Макс… А мне ты всегда был как сын… Да ты и сам, было дело… подозревал, что я твой отец. Забыл?
Из меня словно воздух выпустили. Указательный палец замер, потом разогнулся…
– Это было давно… – сказал я без злости, без ничего, без единой эмоции. – И на все, что было, ты наклал большую-большую кучу дерьма.
Отец, вновь повернувшийся к нам, кивнул одобрительно: дескать, да, куча немалая…
– Но ведь было… Питер, мне со вчерашнего дня хочется, чтобы ты и вправду меня застрелил. Я, конечно, должен сказать, что мне стыдно, что мне никогда еще не было так стыдно, но это все не то, не то… Я не понимаю, не могу объяснить! Что за безумие на меня накатило? Наталья – твоя жена. ТВОЯ! Ну не мог я… с ней… с кем угодно, кроме нее. Да и зачем? Мне вон Илоны хватило бы выше моей лысины, а она меня гомиком считает!
– Ошибаешься, – сказал я равнодушно. – Причем дважды…
Теперь изображать равнодушие не требовалось. Как-то внезапно мне стало все по барабану… Все, что скажет сейчас этот лысый говнюк, все, что сделает… С кем он будет спать, тоже без разницы… с Горгоной, с голотурией, мне-то что…
– У меня нет жены – и это первая твоя ошибка. Илона считает тебя зоофилом, это вторая.
Он вылупился недоуменно… Понятно. Не побывал еще в офисе, не получал донесений от тамошних наперсников и наушников, стол свой знаменитый не видел… Плевать.
Зато другое Эйнштейн сообразил – стрелять не буду. Он встал, громко хрустнув коленями, распрямился, машинально потер место ожога и сказал, заглянув мне в глаза:
– Я вижу одно-единственное объяснение. На меня воздействовали.
– В каком смысле?
– В буквальном. Какой-то суггестор ввел в меня гипнограмму. Я ее выполнил.
– Ну и где ты подцепил эту гипнограмму? Ты, даже на толчке кастрюлю с головы не снимающий?! Ты и сейчас в шлеме, мать твою!
– Точно сказать не могу. Но давай подумаем вместе, где я бываю без шлема… И есть ли в нашем с тобой окружении аномал, способный заставлять людей делать все, что ему захочется. Или – ей захочется…
Намек был более чем прозрачен. Да что там намек – прямое обвинение в изнасиловании. А вы как думали? У нас принуждение к сексу гипнозом проходит именно по этой статье…
Здравое зерно в его словах было, потому что, в конце концов, если б Горгона не захотела, фиг бы этому старому стручку чего обломилось. Если сучка не захочет, на нее кобель не вскочит – говорит народная мудрость.
Но, с другой стороны, можно ли ему верить? Эйнштейну в его нынешнем положении сгодится любая отмазка, лишь бы сгладить опасное напряжение между нами. Он как никто другой знает, что Питер Пэн временами… скажем так, бывает импульсивен. Иногда это опасно для тех, кто вовремя не отошел и не спрятался.