Он стоял снаружи, возле ниши деревянной двери с поднятыми руками. Я увидел на двери десятка два свежих пулевых отверстий и понял, что здесь тоже все шло не так уж гладко и ровно…
Отец обменялся со мной взглядами и позвал:
– Подойди, клоун.
Клоун в данном случае не оскорбление… На шнобеле Эйнштейна красуется лангетка, а шнобель у него и до плотного контакта с моим кулаком был не из мелких. Лангетка, конечно, телесного цвета, не ярко-красного, но все равно Эйнштейн чертовски смахивает на клоуна Бима с накладным носом. Или на Бома.
Он сделал пару осторожных шажков. И тут же был ухвачен длинной лапой отца и втянут внутрь. Снаружи раздался тревожный крик.
– Минутку… – прогнусил Эйнштейн, обернулся и столь же гнусаво крикнул своим: – Все в порядке!
Далеко не все было в порядке. Я смотрел на его харю, украшенную лангеткой, на неуверенную напряженную улыбку и чувствовал, как темная волна накатывает на мой разум. Оказывается, ничего не прошло. Я думал – перекипел, отненавидел, стал спокойным, как мертвец. Ведь столько часов минуло с той гнусной секунды, как я увидел и осознал… как умер на месте… Нет, не умер. К чьему-то сожалению.
– Пе-тя… – по слогам произнес отец, положил мне руку на плечо, даже отодвинул в глубь коридора. – Потом, Петя. В другой раз.
Эйнштейн непроизвольно попятился, уперся спиной и затылком в кирпичи стены.
Он трусил, мой бывший босс, и правильно делал. Темные волны перехлестывали через парапет. В таком состоянии легко стреляют в безоружных парламентеров… И в предавших тебя друзей.
– Чего хотел?
Какой хриплый, каркающий голос… неужели мой?
– Господа, остынем, – гнусит он. – Поговорим, как цивилизованные люди, как коллеги, в конце концов. Я понимаю, ситуация ненормальная, но давайте откровенно, тем более начальства здесь нет, никто нас не слышит… Ой-й-й-й! – Он скривился, ухватился рукой за нагрудный карман.
Это сгорел микропередатчик с микрофоном, прикрепленный к внутренней стороне комбинезона. Я мог сжечь его не то что безболезненно, но и вообще незаметно для Эйнштейна… Мог, но не захотел. Вот теперь действительно никто нас не слышит.
– Я спрашиваю, чего ты хотел, – повторил я.
– Ребята, отпустите Пряхина. Зачем он вам?
– Пусть пока внизу посидит, – ровным голосом сказал я (знали б вы, чего мне это стоило). – Там светло, прохладно, пули не летают…
– Заложник вам не понадобится.
– Не понадобится – пристрелим, – сообщил я равнодушно.
Надеюсь, что получилось равнодушно… трудно вести переговоры, когда внутри весь дрожишь, вибрируешь и готов взорваться, как граната, разлететься на миллион кусков, осколков с бритвенно-острыми краями…
Спокойно, Питер Пэн, спокойно… Ты втравил троих, включая родного отца, в эту историю. Ну так вытаскивай! Ледяной тон. Каменное лицо. Ирония, подпусти циничной иронии… Вбей, вколоти в голову лысой мрази: тебе плевать на последствия, ты все тут разнесешь и раскурочишь, ты уже перешел все рубиконы и сжег все мосты…
Пытаюсь. Вбиваю:
– У нас этих заложников – вагон с тележкой… Сидят рядочками в стеклянных колбах. И я ломаю голову, как эти колбы вскрывать… Подряд? Или в шахматном порядке? Что посоветуешь?
– Посоветую одно: не совершать необратимых поступков… Есть вариант, который всех устроит. Я вас отсюда выведу…
– Доведешь до ворот, прикрывая своим телом? Я мог бы, пожалуй, поразмыслить над такой идеей. Давно, в детстве… До того, как узнал о существовании снайперов.
– Ворота не потребуются…
– Это почему? – встрял отец.
– Через минуту поймете… Пэн, ты нашел «попрыгунчики»?
Так ты в курсе, гнида, зачем мы здесь…
Будь я вправду так спокоен, как изображал, спустил бы на тормозах: не бином Ньютона, в самом деле, – вычислить, что потребовалось Питеру Пэну в хранилище артефактов. Но тормоза держали плохо… И последняя фраза Эйнштейна их, тормоза, прикончила. А меня взбесила.