Потому что многие жалеют Натали, с рождения растущую без матери. Кто вслух, кто мысленно, но она чувствует.
«Не надо меня жалеть, – думает она, – надо меня слушаться! Когда я хочу, надо делать, а не болтать про дурацкие правила! Я заставлю вас слушаться – вас всех…»
Хочу! Могу! Делайте!
Бодигардов она отправляет в город покупать велосипед, и те уходят, двигая ногами, как роботы. Няню отправляет сидеть на скамейке и считать проходящих мимо собак. «Вы сделаете все, что я скажу, – пылает в голове Натали. – Теперь так будет всегда и везде…»
Чужая мама с дочкой уже подошли к очереди на «горки», калитка открыта, очередная партия посетителей рассаживается по вагонеткам. Вот только вместо радостно лыбящейся дурочки чужая мама крепко держит за руку Натали. У неизвестной миссис – новая дочка. А прежняя, брошенная и забывшая себя, выруливает в центр площади и начинает громко подпевать Брайану Адамсу, чья слащавая песенка несется из динамиков.
Служитель с остекленевшим взглядом усаживает счастливую Натали в вагонетку, не обращая внимания на то, что клиентке всего шесть и ростом она явно мала…
«Русские горки» – воспоминание на всю жизнь, но лишь позже Натали поймет, что кайф ее был вызван не вагонетками и не крутыми виражами…
А пока, переполненная не мыслями, но эмоциями, нетвердо ступая на ватных ногах, она сходит «на берег», ни капельки не жалея. В голове звенит. Кажется, она всю дорогу визжала – как все. Это не стыдно, это и есть круто. Спрашивается, чего было бояться? Хей, миссис Брадаш, хей, папа! Вы жалкие трусишки!
Хочу! Могу! Так будет всегда! Всегда!!!
Триумф воли слегка портит очнувшаяся няня: с выпученными от ужаса глазами она бежит к незнакомой женщине (которая, как и прежде, сжимает руку Натали) и кричит:
– Ребенка похитили-и-и-и-и!!! Полиция-а-а-а-а!!!
Натали заливисто хохочет. Ей хорошо…
* * *
Ну вот, накликал…
Воспоминания тянутся дальше – уже неявные, самой Горгоне не доступные. Но мне-то придется разбираться и с кухаркой, и с гувернанткой, и остается лишь надеяться, что крохотная стерва не начала диктовать свою волю окружающим еще из материнской утробы…
Одновременно и мне – воспоминания штука заразная! – припоминается кое-что из беззаботных детских лет в Хармонте. В мирном Хармонте, допогромном.
Я вспомнил, как однажды сидел в гараже мистера Паттерсона, отца моего приятеля Фаренгейта. Не отличавшийся пунктуальностью Фаренгейт где-то задерживался, опаздывал к назначенному времени встречи, и мне поневоле пришлось наблюдать, как мистер Паттерсон возится с какой-то деталью. Название железяки, кажется, я так и не спросил, помню лишь, что она была выполнена из нержавейки. А мистер Паттерсон пытался при помощи наждачного круга свести с нее пятнышко ржавчины. Звучит как дурацкий оксюморон: «заржавевшая нержавейка», но так все оно и было – нержавеющие сплавы чрезвычайно устойчивы к коррозии, но при определенных условиях все-таки поддаются ей. Тогда процесс идет очень своеобразно, совсем не так, как у обычного чугуна или обычной стали. Растолковал эти нюансы мне сам мистер Паттерсон, когда я вылупил шары на необычный финал его трудов: он выключил шлифовальный станок, поднял на лоб защитные очки и в сердцах запулил железяку куда-то в угол гаража. Наверное, я смотрел на него, как на придурка, и он объяснил: если нержавейка все-таки заржавела, свести ржавчину можно, но только застав процесс в самом начале. Иначе получится как сейчас: на поверхности совсем крохотное темное пятнышко, но счищаешь, срезаешь его и видишь, что коррозия уходит в глубину, расползается там, внутри детали, а когда срезаешь и те коррозировавшие участки, открываются новые, более обширные, и так далее, и так далее, – натуральный рак металла с глубокими метастазами… Деталь с такими онкологическими проблемами проще выбросить, чем привести в порядок.
К чему я это вспомнил? Да к тому, что очень похожую душевную коррозию я обнаружил у Горгоны. Ампутировал одни прогнившие участки – и открывались новые, куда более обширные.
Прав был отец Фаренгейта: проще выбросить, чем пытаться привести в порядок… Но новые Горгоны не продаются в магазинах автозапчастей. И я продолжил свой тяжкий труд.
* * *
Ей два года или даже меньше, еще никто не зовет ее Натали, это она позже, лет в пять, директивно постановит: Натали и только так, никаких сюсюкающих сокращений!
А сейчас она Орешек, ласковое прозвище придумано отцом, и фантазию мистер Рихтер, прямо скажем, не напрягал: «орех-nut» и сокращение от Натали пишутся по-разному, но звучат одинаково. Однако невзыскательное прозвище бьет в десятку, в самый центр мишени: этот орешек маленький, да крепенький, еще какой крепкий, все зубы обломаешь…
Орешек сидит на детском стульчике, на ней слюнявчик, перед ней жутко полезное морковное пюре, которое Орешек ненавидит, но няня – без имени, просто Няня – говорит какие-то глупые слова и безжалостно сует к губам ложку с оранжевой мерзостью, и Орешек пока не умеет сформулировать, выразить словами свои мысли по этому поводу, да и нет их, мыслей, лишь страстное желание девочки: сама сожри это!
И Няня сжирает… Вернее, пытается сожрать… Еще вернее – даже не пытается, но рука механическими движениями зачерпывает пюре, ложка тычется в Нянино лицо, попадая мимо рта, загаживает оранжевым и лицо, и одежду…
Мистер Рихтер, заглянувший в комнату посреди процесса, ошарашенно наблюдает за ним от дверей.
* * *
Более ранних визуализированных воспоминаний я не обнаружил… Дело сделано, добрался до корней, до истоков, и изведу сейчас под ноль эту составляющую личности Горгоны… нет, не Горгоны, теперь Натали, моей Наташки… навсегда Наташки и навсегда моей.
Горгона сдохнет. И никакой ей, на хрен, вечной памяти, никакого могильного камня. Не было такой никогда. Точка. Питер Пэн сказал!
Теперь надо аккуратно выбраться отсюда… Чтобы не поломать ненароком то, что должно уцелеть от личности Натки. Потому что уцелеет – после перемножения на ноль Горгоны – очень немногое, ну что поделаешь, очень уж обширные метастазы пустил этот «рак души», а вырезая больную ткань, при операциях всегда прихватывают близлежащую здоровую.
Тем ценнее уцелевшее… Страсть Наташки к цветоводству, например, я не трону, хотя сам не люблю цветы, у меня аллергия на их массовое цветение. Но теплицы для реализации этой страсти никогда больше не будут строить зомбированные «роботы» с пустыми глазами и механическими движениями.