Я ничего не понял. И честно в том признался Волдырю. Он пояснил:
– Видишь ли, ты правильно заметил: здесь у нас сложилось нечто вроде своей религии. Не только и не просто карго-культ, все несколько сложнее… Так вот, Хармонт в той религии – потерянный Эдем, земля обетованная с молочными реками и кисельными берегами… Попасть туда можно лишь после смерти, да и то при условии жесткого соблюдения ряда заповедей. И вдруг заявляется Питер Пэн и предлагает обходной путь, лазейку в Эдем, доступную даже для грешников… Может быть, сжечь тебя публично на костре, как ересиарха?
Бесподобная шутка юмора, а? У Волдыря все такие.
– Сожги, – сказал я равнодушно. – Любой религии нужны святые мученики…
Разумеется, я посетил и достопамятное хранилище артефактов. Не надеясь, конечно же, найти там все былое изобилие чудес и диковин из разных Зон. И даже часть былого изобилия – не надеясь. Понятно, что на Новой Голландии могли бросить все что угодно, но содержимое хранилища эвакуировали бы в первую очередь…
Но не заглянуть сюда я не мог. В конце концов, в надежно защищенное помещение могли сгрузить какие-то иные припасы – не нам с отцом, так Волдырю с его командой пригодятся…
Первая металлическая дверь – громадная, во весь коридор – была отперта и откачена в сторону. Надежда обнаружить что-то полезное начала стремительно таять.
Подсвечивая путь слабеньким налобным фонариком, я спустился вниз. Вторая дверь, аналогичная верхней – прикрывала она вход в туннель, уводящий далеко за пределы острова, – оказалась тщательно заперта, но лишь на механические замки.
Электросеть на Новой Голландии восстановлению не подлежала, я проверил. «Сучья прядь», наш аномальный и бесконечный источник энергии, была на месте. А вот инвертор и распределитель демонтированы и лежат, по словам Дракулы, на дне Крюкова канала, откуда даже ему их не достать… Та же беда произошла с оружием и боеприпасами, только утопили их в Адмиралтейском канале (или в Адском, как мы в шутку его называли после неудачного сокращения в приказе по филиалу: Ад-ский к-л). Остальные запасы при поспешном отступлении уничтожать не стали, оставили на складах и в кладовых.
А внизу, на самом нижнем уровне хранилища, не оставили ничего, кроме ровных рядов опустевших стеклянных призм, весьма напоминавших громадные вертикальные аквариумы. Можно устроить выставку морской живности. Или пресноводной… Иного прибытка от уникального подземного сооружения не предвидится.
Хотя нет, нет…
Кое-что отсюда не утащили, физически не могли унести… Туннель. Надо будет рассказать о нем Волдырю, чтобы заранее занялся вскрытием двери… Когда сюда заявятся любители легкой поживы, многочисленные и вооруженные, этот потайной отнорок может пригодиться. Пусть зверолюди, желающие быть людьми, получат свой маленький шанс…
Мой кабинет заместителя Эйнштейна занимал теперь Дракула. И мои обязанности «исполнял» тоже он… Любит же судьба пошутить.
Ладно хоть моя служебная жилплощадь осталась за мной, а могло ведь повернуться иначе – например, в апартаменты Авдотьи фон Лихтенгаузен, расположенные по соседству, вселился Зайка-Мурат, новый здешний «зампомед». Но Дракула по-прежнему обитает в своей камере-аквариуме, ему так сподручнее. А не то пришлось бы ночевать вместе с отцом в одной из гостевых комнат…
Сейчас отец ушел к себе – после долгого и обстоятельного разговора.
Я до конца рассказал ему свою тосненскую эпопею и вновь открывшуюся информацию: о «Клинике Св. Духа», о грозящей близняшкам операции, о делишках старого знакомца Носорога, об идеях Эйнштейна касательно проникновения в Хармонт…
О затеянном лысым прохиндеем новом Великом Исходе тоже поведал. И о том, как плачевно для прохиндея завершился Исход, толком не начавшись.
– Давно надо было пристрелить гадину, еще двадцать лет назад, – только и сказал отец. – Но все же не думаю, что Хармонтский погром – его рук дело. Просто воспользовался ситуацией да плеснул немного масла в огонь, наверное.
– Свою пулю он в любом случае заслужил, – сказал я. – По совокупности прегрешений.
Больше об Илье Эбенштейне мы не вспоминали…
Отправиться в Хармонт за внучками отец согласился без долгих размышлений. Но с извлечением ключа от ведущей туда двери – проще говоря, «попрыгунчиков», – дело с мертвой точки не сдвинулось. Пока я наблюдал за псевдонаучными псевдоопытами, беседовал с Волдырем и спускался в подземное хранилище, отец досконально обследовал здешние запасники. И ничего подходящего для горнопроходческих работ не обнаружил. Возвращаться же за Периметр за необходимым оборудованием, оставив без присмотра начатый раскоп на Садовой, отцу не хотелось. И он поинтересовался: не появилось ли у меня каких-либо светлых идей?
Угадал, идея у меня появилась – сегодня, в лабораторном корпусе. Но сырая, недоработанная, нуждавшаяся в экспериментальной проверке… Чем я и планировал заняться завтра.
На том и распрощались, отец ушел к себе, а я готовился к отбою, когда в дверь постучали.
Зайка-Мурат… Так и не довелось нам потолковать за долгий день, наполненный встречами и событиями. Потому что говорить с ним надо долго и обстоятельно: больно уж сильно он заикается, а торопить и понукать нельзя, только хуже получится…
– Привет, Зайка! Заходи.
Он делает шаг через порог. В колеблющемся свете свечи вижу: на нем форма Вивария, причем подогнанная под фигуру и с нашивкой «Авдотья» на груди. Г-жа фон Лихтенгаузен единственная, кому дозволялась такая вольность. Как-то сумела она уболтать Эйнштейна: дескать, фамилия слишком длинная, буквы на шевроне уставного размера получаются мелкие, неразборчивые, и ей, Авдотье, дискомфортно, когда незнакомые долго и навязчиво пялятся на ее грудь…
Но как Мурат-то, с драками и истериками отстаивавший свою «мальчиковость», натянул форму с этакой нашивкой?
– Может, чайку, Мурат? Чайник еще горячий, на спиртовке быстро снова закипит.
– П-п-пэн, я м-ма… я м-м-маль-ч-ч-ч…
– Да мальчик ты, мальчик, я помню… Ой! Что током-то дерешься?! Ну и манеры у тебя… Ладно, ладно, молчу…