Холм Хогбенсов угодил в Зону – оказался возле самой ее границы, но все же внутри Периметра. Разумеется, военные пытались их выселить. Разумеется, не получилось. Хогбенсы облюбовали свой холм несколько веков назад и будут жить на нем, пока самим не надоест.
Огромный, уродливый, обросший неимоверным множеством пристроек дом-лабиринт на вершине холма был лишь видимой и малой частью владений Хогбенсов. Под холмом имелся лабиринт куда более обширный и запутанный, протянувшийся, по слухам, на многие-многие мили. Про Хогбенсов вообще ходило много слухов…
Пауза затягивалась.
Я смотрел на Волдыря. Он тоже на меня внимательно уставился, опять склонив голову.
На самом деле видеть в обычном смысле этого слова Волдырь не способен. У него вообще нет глаз. Однако и слепым его назвать язык не поворачивается.
Он (предположительно) аномал-ультразвуковик с очень широкими возможностями – живой локатор, живой звуковой лазер. Обладает звуковой сверхчувствительностью: посылать специальные звуковые сигналы, как у сонара, ему не обязательно, достаточно собственного биения сердца, которое к нему же и возвращается в отраженном виде, принимается (предположительно, всей поверхностью черепа) и преобразуется в зрительные образы. В мозгу рождается достаточно четкая картина окружающего мира.
Все это, повторюсь, предположительно. Абсолютно умозрительная теория Ильи Эбенштейна. Прямому и непосредственному изучению Волдырь недоступен. А вот так… Недоступен.
Все приборы, пытающиеся «заглянуть» ему внутрь, сгорают мгновенно. И те, что пытаются снять параметры внешними датчиками – электрокардиографы, электроэнцефалографы и т. д., – сгорают тоже. Черт возьми, в его личном деле даже фотографии нет! Цифровые фотокамеры горят, а с пленочными происходит та же история, что и с рентгеновскими аппаратами: пленка мгновенно засвечивается.
Иногда, если Сэмми в хорошем настроении и склонен пошутить, приборы не гибнут, но выдают такую ахинею, что верить им невозможно… У всех Хогбенсов странное чувство юмора.
В свое время Илья Эбенштейн, крайне раздраженный поломками дорогостоящей аппаратуры, недрогнувшей рукой вписал Сэмми Хогбенсу в карточку аномала маркировку «Волдырь». А в графе «тотем» вообще накорябал слово, каким выражаться в приличном обществе не принято. Впоследствии нехорошее слово заменили четырьмя вопросительными знаками, но Волдырем Волдырь так и остался, больно уж подходило это прозвище к его бугристому мягкому черепу…
– Ну и как тебе Новая Голландия? – нарушил Волдырь молчание. – Новая Новая Голландия, прости уж за тавтологию.
– Зачем? – спросил я недоуменно. – Зачем все это? Опыты дурацкие над Красными карликами… Карго-культ… Ладно бы они сами все это придумали… Но ты-то умный, ты умнее их всех, вместе взятых, – так зачем?
Он поднял голову, уставился на меня пустыми глазницами, покрытыми гладкой белесой кожей. Ответил голосом негромким и неприязненным:
– А ты, Пэн, знаешь, о чем они мечтали по ночам в камерах? Ты вообще задумывался, что они могут мечтать о чем-то? Ты когда у Зайки на горбе вольты с амперами замерял, его мечтами и видами на жизнь интересовался? Или только стрелкой амперметра?
– Это были риторические вопросы, я полагаю? Или мне начать пересказывать своими словами отчеты наших зоопсихологов?
– Ваши зоопсихологи… Смешно. Их беда состоит как раз в трех буквах «зоо»… Со своей колокольни, возможно, они смотрели на проблемы подопечных объективно и здраво. Но вот ведь в чем засада, Пэн: слово «мечта» напрочь отсутствует среди терминов, которыми оперирует зоопсихология. Ее, зоопсихологию, вообще не интересует то, что происходит в голове объекта: есть внешние воздействия и раздражители, есть реакции на них, со всем этим, и только с этим, зоопсихологи и работают.
– И что тут плохого? Исследование по методу «черного ящика» давно признано вполне действенным научным инструментом.
Зря я начал ему возражать… Переубедить Сэмми Хогбенса никому еще не удавалось. Весь спектр мнений по любой проблеме для него четко делится на две части: его собственное и все остальные, неправильные.
– Признано, признано… – как бы согласился со мной Волдырь. – Да только этот метод слишком уж сильно влияет на результаты, им получаемые. Пример: рассмотрим человека как «черный ящик». Подаем на вход самые разные продукты, а на выходе каждый раз получаем дерьмо. Каждый раз, без исключений. Похлебка из турнепса превращается в дерьмо. Черная икра – опять-таки в дерьмо. Какой вывод может сделать беспристрастный и независимый исследователь на основе серии опытов? А вот какой: человек есть устройство по превращению всего на свете в дерьмо. В этом состоят суть и предназначение человека. Примерно так же работает и наука зоопсихология.
Демагог… С кем я связался? И зачем?
– А ты, Сэмми, стало быть, занимался и занимаешься высокими материями… Мечтами, зревшими по ночам в камерах Вивария. Просвети уж меня, недостойного, в чем же состояли эти мечты, а? Напялить перешитую форму Мишкунца и бубнить в выключенную рацию? Ставить псевдоопыты над Красными мутантами? Смелые мечты, что и говорить… Окрыляющие.
– Нет, Пэн… Мечта имелась одна, и она гораздо проще: быть людьми. Только и всего. Не забавными зверушками, не расходным сырьем для опытов… Всего лишь людьми. Просто, правда?
Я молчал… Не знал, что сказать. Глупо человеку обсуждать мечты мутантов-звероидов с… вообще непонятно с кем.
– Сложность в другом, – продолжил свой монолог Волдырь, – а что они понимали под этими словами: быть людьми? А вот что… Люди – те, кто дает еду, а не те, кто ее получает. Люди – те, кто ставит опыты, а не те, кто сидит на кресле испытуемого или стоит у стенда. Наконец, люди – те, кто носит форму с нашивками. Вот и все… Очень простая в исполнении мечта, согласись? И я исполнил их мечту, Пэн, я создал для них рай, эдем, парадиз на земле – они живут в своей воплощенной мечте…
– А дальше-то что? Мечта сбылась – о чем мечтать теперь? Или тупо, день за днем, третировать Красных мутантов? Пока не закончатся продукты в кладовых?
– А дальше они сдохнут… Причем скоро, значительно раньше, чем опустеют кладовые… Ты ведь понимаешь, что на брошенные здесь запасы найдется много желающих? И что два десятка мутантов не сумеют удержать остров? Они все сдохнут… Но свой крохотный кусочек счастья они от жизни уже получили… На самом деле это много, Пэн. Очень много.
Помолчали… Утешать – дескать, может, все как-нибудь обойдется, – не имело смысла. Ситуацию Волдырь оценивал абсолютно верно. Колония мутантов-звероидов на Новой Голландии обречена, и срок ей отмерен небольшой, скорее дни, чем недели. Хотя какая-то часть особей, без сомнения, сумеет приспособиться к вольной жизни в Зоне и без кладовых, набитых припасами. По крайней мере сам Волдырь Хогбенс, судя по неоднократно употребленному местоимению «они», подыхать здесь явно не собирается.
– Теперь рассказывай ты, Пэн. Зачем ты пришел в Новую Голландию? Предоставить тебе убежище мы надолго не сможем, причины того, надеюсь, понятны. Отправиться с тобой тоже едва ли кто-то захочет… Кто ж по своей воле уйдет из воплощенной мечты? Снаряжением и припасами, возможно, сумеем помочь… Но сначала расскажи, что ты затеваешь.
Я начал рассказывать без утайки о своих ближайших планах: об извлечении «попрыгунчиков», о намеченном рейде в Хармонт… Что-либо скрывать не имело смысла: мысль о том, что Волдырь может работать на кого-то из моих врагов, попахивала паранойей.
– Хармонт… – с непонятным выражением повторил Волдырь. – Надо же, как все совпало… Беру свои слова обратно. Добровольцев-помощников ты, Пэн, наберешь здесь с избытком.