– Угу.
– Охренеть… Вот бы сходить с ними разок.
Боец усмехнулся.
– Ходилка не выросла с великолепной тройкой шастать.
– Это верно, брат. Это верно…
Улицы встретили нас нагромождениями ржавых машин, щедро посыпанных радиоактивным пеплом. За годы с ним не справились ни ветер, ни дожди. Наоборот, проклятой пыли становилось все больше. Бомбы (не самые мощные, кстати) жахнули довольно далеко, но взрывная волна начисто слизала крыши домов и прошлась ядерным наждаком по стенам.
Краску сняло без остатка, обнажив бетон, отчего все вокруг напоминало компьютерную игрушку с заглючившими текстурами. Ну, знаете, были такие развлекухи до войны.
Серые дома, серое небо, серый пепел, серые дороги. Даже сам воздух казался пропитанным серой дымкой из-за долбаной пыли. Во все оттенки мышиного вливался только черный – вот и вся палитра. Чернели окна, арки, люки и подъезды, скрывая в темноте разномастную нечисть: именованную, изученную и ту, что стараются не поминать всуе. А тех, кто все же ляпнул невзначай или спьяну, заставляют креститься и плевать через левое плечо.
Но сталкеры здесь как дома. Нам приятна и мила повсеместная блеклость, а опасность – не более чем данность. Мы дышим, едим, пьем и постоянно висим на волоске от смерти. И жить иначе попросту не можем, как обычный человек не может не дышать, не есть и не пить.
Не знаю, откуда эта тяга к приключениям. Лучше сдохнуть в объятиях твари, чем до старости преть в мрачной вонючей норке без надежды на изменения. Мир, если и станет лучше, то точно не на нашем веку. Пройдут сотни, а может, и тысячи лет, прежде чем на руинах вырастут новые города – краше старых. Мои дети и внуки не будут бегать по улицам без респираторов и оружия. Не поедут летом в деревню ко мне, веселому дедушке-садоводу. Не набедокурят на выпускном, не поступят в универ, не оттопчут плац, не устроятся на работу в офис. Все радости былого быта – не для нас. Наша участь – бесконечная война за выживание. А от любой войны рано или поздно устаешь.
– Эй, Еж, – окликнул Пахом.
– Что?
– Ты же в курсе, не застегнутый плащ как бы бесполезен?
– Плевать. Нараспашку круче.
– Ага, – Кобра хохотнула. – Скажешь это, когда палкин укусит за пузо.
– От палкина плащ не спасет. Дай бог, броня выдержит.
– Хорош трепаться, – огрызнулся я. – Нашли, о чем болтать.
Из арки донесся странный звук. Скрежет и звон прокатывались эхом, то замирая, то яростно ускоряясь. Вскинув пушки, держась ближе к стенам, медленно вышли во двор.
«Аномалию» обнаружили сразу. По остаткам детской площадки бродил щенок с консервной банкой на башке. Не простой дикий пес – мутант. Его издали выдавала лысая бледно-серая кожа, покрытая гноящимися бубонами и пульсирующими венами, похожими на жирных пиявок.
Наверное, решил облизать донышко и застрял, а теперь тщетно пытался высвободиться. Скулил, глухо рычал, припадал к земле и скреб банку коготками, а когда отчаяние и страх брали верх, носился кругами и бился обо все подряд.
– Век живи – век удивляйся, – философски изрекла спутница и прицелилась. – Спорим на пять патронов, подстрелю уродца с первой пули?
Щенок услышал голоса и замер, подняв тонкий, как у крысы, хвостик. Я думал, бросится наутек, но звереныш потопал в нашу сторону неуверенной косолапой походкой.
– Ни хрена себе он борзый! – Рыжий щелкнул затвором. – Ну, держись, псина…
– Дула в пол! – рявкнул я, и товарищи по старой памяти безропотно подчинились.
– Сам хочешь кончить тварь? Лады. Но следующий, чур, мой!
Спрятал обрез и присел на корточки, негромко посвистывая. Песик подошел ближе, помахивая кончиком хвоста. Протянул руку и ловко схватил край банки. Мутант взвизгнул и попятился, разбрасывая во все стороны пепел.
– Тише… тише…
– Гадость какая, – фыркнула девушка. – Сломай ему шею, и дело с концом.
– Тебе лишь бы шеи ломать.
– Он вырастет и сожрет тебя.