– Приемная, а не общая.
Бережной чувствует, что сейчас врежет бывшему родственнику по холеной роже.
– Да, приемная. И мы ее любим точно так же, как родных детей, а может, и больше, потому что она так натерпелась в своей прежней жизни – на десятерых горя хватит. Так что – да, любим и балуем, считаем самой родной и никогда никого из своих детей не оставим, пока живы. А ты родных дочерей просто выбросил из своей жизни в угоду пустой, никчемной и жадной бабе, компрометирующей тебя и изменяющей направо и налево. Ладно, недосуг мне тут по душам с тобой говорить – особенно если учесть, что в наличии у тебя души я очень сильно сомневаюсь. Твоя дочь умерла, а ты за юбкой тянешься. Дочь, которую ты должен был уберечь от беды, от той жизни, что она вела… Все, Дмитрий, ступай, не о чем толковать. И я понимаю, почему вы с Нелли в свое время сошлись, ведь свой свояка видит издалека, да. И хотя Нелли была… сложным человеком с тяжелым прошлым, но она стала тебе именно женой и, уверен, никогда не ставила тебя в такое дурацкое положение.
– Но она умерла, Андрей. И я…
– И на свете не было других баб, кроме твоей Татьяны. – Бережной презрительно фыркнул. – Ступай себе, Дмитрий, я занят.
И больше сказать тут было нечего.
За последние годы отец сто раз мог узнать и адреса, и номера, приехать в гости, да просто звонить на домашний телефон, пока кто-то не взял бы трубку – это несложно, но не приехал ни разу и не позвонил. Он выбросил из своей жизни все, что было до его брака с Татьяной. И их с Женькой тоже. Зато когда замаячила перспектива наследства, они с мачехой сразу адрес узнали.
А может, и раньше знали.
10
Георгий работал уже в пятом кабинете, причем сначала он помог наладить компьютер его хозяину, молодому лейтенанту.
Он перезнакомился с кучей народу, его напоили чаем, угостили бутербродом, предложили пива, а девушка-патрульная сунула ему в карман бумажку со своим номером телефона, что для Георгия оказалось полнейшей неожиданностью.
Он подумал, что преступления – это, пожалуй, единственный фактор, объединяющий человечество.
– Ну, парень, удружил. – Очередной сотрудник радостно пощелкал исправным замком. – Спасибо, а то ведь замучился. Если что будет надо, обращайся. Слушай, тут говорят, ты в компах смыслишь…
Георгий развел руками – смыслю маленько, что ж.
Он уже и забыл, что опасался людей, шарахался от любого реального контакта. Этот людской муравейник не затихал никогда, и Георгий, попав в самую гущу, освоился довольно быстро. Переходя из кабинета в кабинет, он встречал самый радушный прием, и везде его умения вызывали уважение.
Но он не переставал думать о том, что могло случиться между родителями много лет назад.
Да, Люба права, он не виноват в их разрыве. Но почему мать оставила своего ребенка? И если отец избил ее, она убежала, при этом оставила его, – тут понятно, в тот момент она спасалась. Но как она могла не попробовать забрать его потом, а просто оставила с отцом, ведь знала же, что тот собой представляет?
Разве что Люба права: она просто ушла и забыла их.
Потому что иначе почему мать никак не дала о себе знать, когда он вырос?
А он остался с отцом, и вся его жизнь пошла под откос.
Он вообще плохо помнил то время. Просто несколько дней отец сам водил его в сад и забирал, готовил невкусный рис. Тогда Георгий поинтересовался, где же мама, а отец сказал – уехала.
Георгий все ждал, когда она вернется, но она все не возвращалась, а спрашивать отца еще раз он боялся. Он так скучал тогда по матери, и она приходила к нему во сне, брала его за руку и вела за собой, а он шел рядом, ощущая покой и счастье… Потом он начал забывать ее лицо, голос и очень ждал снов, потому что во сне он сразу узнавал ее, они были вместе и он чувствовал себя счастливым. А проснувшись, злился сам на себя – почему, ну почему не спросил, когда она вернется?
Но такие сны снились ему все реже.
А в реальности был вечно всем недовольный отец, который со временем занял все его жизненное пространство. Отец, жизнь которого замкнулась периметром их квартиры; у него не было другого занятия, кроме как смотреть телевизор, выкуривая в день по три пачки сигарет, и изводить сына придирками. Он позволил отцу все это с собой проделать и очнулся только вчера, словно вынырнул из летаргического сна. Оказалось, что ему тридцать пять лет, он живет один в грязной квартире, зарос бородой, как леший, и рядом нет никого – вообще никого.
Но дело в том, что Люба права: он сам позволил с собой все это проделать.
Осознание того, что он прожил, возможно, половину отпущенного ему времени, а фактически и не жил, придавило его. Вот читал он книги о каких-то людях, и они жили в этих книгах, а он жил их жизнями, но если бы кому-то вздумалось написать книгу о нем самом, то писателя ждал бы огромный сюрприз: писать было бы не о чем.
Из всех знакомых насчитывался только похоронный распорядитель Нефедов, но у самого Нефедова таких знакомых вагон, а у Георгия других нет. Заказчики общались с ним через Интернет – он делал работу, ему платили. Зачем все это было нужно? Деньги просто оседали на счету, а он платил коммуналку из электронного кабинета, заказывал в Интернете еду и нужные ему вещи. Курьер доставлял все это прямо домой, а он продолжал жить, будто отец все еще сидел в своем кресле.
Это опустевшее кресло он решился выбросить только позавчера и почувствовал огромное облегчение. Он с радостью вытащил на помойку то, что окружало его в квартире и несло отпечаток прежней не-жизни, и это оказалось абсолютно все, вплоть до обоев. И теперь, когда его жизнь изменилась, он больше не будет прятаться, иначе его ждет точно такое же кресло у телевизора, в котором умер отец.
Георгий достал из рюкзака универсальную отвертку и принялся с новыми силами чинить сломанный шкаф.
– Это хорошо, что мы все здесь.