Колхозное строительство 7 (СИ): читать начало книги онлайн

— По привычке все Верным называли ещё. Меня устроили на работу в лесной отдел Туркестано-Сибирской железной дороги. Моим начальником был Андрей Владимирович Жириновский. У него была большая семья — жена и пятеро детей, а вот здоровье было не очень, туберкулёз в последней стадии. Работали вместе, он приглашал на праздники. Я-то один жил, так что довольно часто приходил к ним. В июле 1944 года Андрей умер, его жена Александра осталась одна с маленькими детьми, без работы и денег. Я поддерживал её, стали ещё чаще общаться — и, в конце концов, поженились. В 1946 году у нас родился сын Владимир, только я его не увидел. Нас с братом в это время запихивали в вагон. Депортировали в Польшу. На вокзал прибежали родственники жены, сказали, что родился сын. Скорая не успела приехать, и пуповину перерезал брат Александры.

— Знаете, Вольф Исаакиевич, я точно так же родился. Не успели врачи, дядя принимал роды, хоть был раввином, а не врачом. Извините. Продолжайте, — сотрудник «Моссада» снова за ручку взялся.

— Александра в июне 1946 года поехала ко мне в Польшу, чтобы показать мне Володю, малышу тогда было всего три месяца. Она со мной прожила несколько недель, но в советском посольстве ей запретили долго оставаться. Александре пришлось вернуться в Казахстан. Я очень хотел с ней уехать, но не пустили. Следующие несколько месяцев мы вели переписку, но в сентябре 1946-го я написал жене о том, что в СССР плохо относятся к тем, кто контактирует с заграницей. Сообщил, что не хочу её подводить, а поэтому переписываться больше не буду. Больше об Александре и Владимире я ничего не слышал. В 1949 году репатриировался в Израиль.

— Спасибо, господин Эйдельштейн. Дальнейшую вашу судьбу мы изучили.

— Михаил Соломонович, а можно хоть узнать, зачем вам я понадобился?

Лысый ещё раз промокнул макушку от пота, и каким-то извиняющимся жестом развёл руками.

— Понятия не имею. Может, слышали — тут приезжала делегация из СССР во главе с членом Политбюро и первым секретарём ЦК компартии Казахстана. Чисто экономические вопросы, никакой политики. Так вот: потом меня вызвали к Премьер-министру, и Голда Меир мне сказала, что господин Тишков, глава делегации, просил проработать вопрос о подборе и поставке удобрений для некоторых колхозов вблизи Алма-Аты, занимающихся выращиванием табака. Ну, это ладно — хотя и сомнительно, что в СССР нет таких специалистов. А вот дальше… Он попросил, чтобы этим занялся некий агроном Вольф, который был женат на Жириновской. Неделю вас разыскивали. Есть соображения? Что у вас общего с этим человеком, и почему он не знает вашей фамилии?

— Загадка. Ничего не слышал про Тишкова. А вы знаете… есть общее.

— Вот как? — напрягся лысый.

— В Алма-Ате живёт жена с сыном. Ну, может, жили.

— Ничего не объясняет. Загадка — это вы, «товарищ» Эйдельштейн. Ладно, собирайтесь — вы летите в СССР.

Интермеццо четвёртое

Известного фокусника Дэвида Копперфилда заковали в наручники, связали, зашили в мешок, поместили в металлический ящик и заварили. Всю эту конструкцию c вертолёта скинули в Ниагарский водопад…

К сожалению, секрет фокуса Дэвид унёс с собой.

Жизнь Джина Минго сделала столько крутых поворотов, что он уже перестал удивляться. Простой чернокожий парень из Акрона, штат Огайо, в детстве ни на что особенно не надеялся. Нищая семья, крохотная съёмная хибарка, школа от случая к случаю — её он так и не закончил. Пробовал играть в американский футбол, но для серьёзных занятий нужны были хоть какие-то деньги, а их не было — скопить удалось только на самый дешёвый мяч, и он часами бил по нему, стараясь перекинуть через крышу родного домишки. Как известно, в американский футбол играют в основном руками, а бьют по мячу, только когда исполняют так называемые «реализации», и для этого в каждой команде есть специалист. НФЛ в те годы была ещё в основном лигой белых спортсменов, а уж «кикеры» все поголовно были парнями из приличных семей европейского происхождения, обычно из тех, кто занимался футболом традиционным. Надеяться на подобную карьеру молодому негру было бы просто глупо — и тем не менее, он усердно занимался любимой забавой, а в свободное время околачивался в автомастерской соседа и научился кой-что делать руками.

Не зная, куда податься к восемнадцати, Джин решил пойти служить и завербовался в морской флот, надеясь пристроиться куда-нибудь к мотористам или боцманам — но там его случайно приметил тренер футбольной команды и оценил его необычное мастерство. Уже скоро он представлял флот в армейских турнирах, а после дембеля наудачу написал письмо в команду НФЛ из Колорадо и неожиданно получил профессиональный контракт. К тридцати годам Джин Минго так и оставался первым и единственным негром-кикером во всей НФЛ, но человеком он был легкомысленным, особенных сбережений не сделал, а впереди уже маячила спортивная старость — и тут в США начались волнения среди чернокожих. Джину не предложили нового контракта, и вообще будущее профессионального спорта на ближайшую пару лет казалось окутанным густыми тучами. Не до развлекухи будет в издёрганной восстанием стране.

В этот момент Джин и услышал от кого-то, что в Джорджии негры организовали своё фермерское хозяйство, куда принимают всех желающих честно работать на земле, собрал свои скудные манатки вместе с пожитками и направился на Юг, надеясь устроиться трактористом или шофёром. Только он успел приступить к работе, как ферму New Communities разорили «Чёрные Пантеры». И опять вопрос: куда деваться? Казалось, что на этом континенте уже нет места, где мирные негры могли бы спокойно жить и трудиться, ни с кем не ругаясь и не воюя. Минго вспоминал свою жизнь на флоте и в спорте — там к нему зачастую относились презрительно даже «товарищи» по команде и соседи по кубрику. Среди всех белых футболистов только одного он мог назвать другом — это был звёздный ресивер «Окленда» Фред Билетникофф. Фред был русским, его семья жила в Пенсильвании, где Минго последнее время играл за «Питтсбург», Джин даже пару раз бывал у них в гостях и знал, что отец Фреда Снуки — важная фигура среди русских американцев. Именно Минго подкинул Чарльзу Шерроду идею податься со всеми колхозниками к русским, потому что знал, что его друзья никогда не обижали негров, и надеялся, что другие русские, которых в Пенсильвании много, не будут против таких соседей. И всё же он даже не подозревал, чем в итоге обернётся эта затея и куда она его занесёт.

Через месяц Джин с раскрытым ртом ходил по огромному городу Сент-Питерсберг, как его звал Снуки, или Ленинград, как он назывался здесь теперь. Это был самый красивый город, который Минго видел в своей жизни, но тут было ужасно холодно — слава богу, что жить им предстоит где-то намного дальше на юг. Наивный — он даже не предполагал, что в Средней Азии зимы бывают ещё похлеще балтийских. Ещё месяц, и вот он уже слоняется по заснеженным улицам Алма-Аты в белом бараньем полушубке и лохматой шапке, начал привыкать к сытным мясным кушаньям, которыми славятся казахи. Джин сначала думал, что жить придётся среди казаков, и очень удивился, когда его новыми соседями вместо огромных бородатых мужиков в папахах и с ножами в зубах стали невысокие восточные люди. Джин видел в жизни не так много азиатов, все местные казались ему похожими на известного актёра Джорджа Такеи, и голова от этого порой шла кругом. Впрочем, его чёрная физиономия удивляла их намного больше, но они были весьма дружелюбными ребятами.

Американских колхозников расселили по пустующим из-за зимнего времени санаториям и лагерям в пригородах Алма-Аты, а по весне обещали каждой семье собственный домик и работу в новом хозяйстве, где-то в местечке со странным названием Choonjah. Непривычные к холодам и шокированные новыми впечатлениями негры в основном безвылазно сидели по своим номерам, выбираясь только поесть и посмотреть на снег, но немало повидавший в сравнении с другими Джин не мог столько бездельничать — ему было интересно узнать, куда на этот раз его занесло. Так далеко от родных краёв он ещё никогда не забирался, и всё здесь казалось поразительным. Как-то, дотопав пешком от санатория до предместья Алма-Аты, Минго встал как вкопанный: на его глазах из-за здания большой автомастерской с громким тарахтением взмыла в небо смешная стрекоза, как будто связанная из тонких прутьев. Этим странным сооружением правил сидящий в открытой кабине — да нет, пожалуй, просто на лёгком стульчике — пожилой мужчина. Увидев негра, который, задрав голову и не заметив, что с неё свалилась шапка, с разинутым ртом наблюдал за полётом, пилот приветливо помахал ему рукой.

Ещё через месяц Джин Минго напрочь забыл о том, что хотел работать трактористом на ферме. Оказавшийся, вот ведь история, русским американцем мистер Бенсен предложил ему немного поработать помощником в мастерской, раз делать экс-футболисту пока всё равно нечего, и Джин не раздумывал ни минуты. Он, конечно, ничего не понимал в таких вещах, как «подъемная сила» или «автомат перекоса» — он и читал-то не слишком уверенно, — но управляться с инструментами и чётко выполнять, что сказано, он привык ещё на флоте. Кроме того, талантливый спортсмен имел прекрасную координацию и вестибулярный аппарат, и Бенсен стал учить его управлять «стрекозой». Путешествие в таинственный Казахстан обернулось для Джина чудесным сном, и он больше всего на свете боялся проснуться в своей квартирке в Питтсбурге и услышать очередной звонок от бывшей жены, решившей от скуки ещё немного попилить его за поломанную на взлёте молодую жизнь. Интересно, а тут, в Советском Союзе, бабы такие же дуры? Нет, наверное, всё-таки другие. Может быть, даже и не дуры. Вся жизнь впереди — доведётся ещё узнать.

К весне на Бенсена стали поругиваться жители окрестных домов — тарахтение его вертолёта над головами совершенно не вписывалось в их взгляды на то, как должна идти размеренная восточная жизнь. К тому же становилось жарковато, а в жару лопасти вертолёта, особенно такого маломощного, плохо цепляются за ставший менее плотным воздух. Тогда Игорь Васильевич и Джин стали выезжать на испытания подальше в горы — там воздух хоть и разрежённый, но хотя бы относительно прохладный, к тому же можно летать хоть ночью — никого не разбудишь. Президент Тишкофф (американцы так и обзывали Петра президентом, как он ни ругался и ни возмущался) даже помог им купить у военных списанный грузовичок, который назывался смешным словом «шишига». Машинка имела ужасно неудобную и тесную для здоровяка Джина кабину, но проходимость у неё была потрясающая, и на ней можно было без труда завезти вертолётик на высокий холм и стартовать оттуда. Тот же Тишкофф отбил испытателей у офицеров местного ФБР, которые почему-то решили, что авиаторы собираются непременно улететь на своём сооружении в Китай, и добился того, что им разрешили хоть до посинения летать на своей кофемолке над предгорьями Алатау.

В тот день Игорь Васильевич и Джин выехали в горы затемно. В Алма-Ате третий день отмечали какой-то большой русский праздник. Было очень здорово — везде флаги, шары, весёлые нарядные люди. Джину хотелось отдохнуть вместе со всеми, но Бенсен всё-таки уговорил его поехать полетать. «Шишига» взобралась на невысокую горку, под которой текла быстрая речка. С горки виднелся стоявший недалеко от берега небольшой коттедж, а рядом с ним стояла очень красивая машина — Джин уже знал, что это авто самого президента, другой такой в городе не было. Он даже испугался и предложил Бенсену полетать где-нибудь в другом месте, но Игорь Васильевич засмеялся и заверил его, что мистер Тишкофф на них не обидится. Он даже задумал слетать к президенту в гости, когда рассветёт.

Всё случилось очень быстро, и это было ужасно. Светало, Бенсен и Минго готовили «стрекозу» к полёту, когда до них донёсся сначала негромкий «бум», а потом, почти сразу — нарастающий, грозный, пугающий грохот и рёв. И тут они увидели сель. Масса камней и грязной воды мчалась по руслу реки, сметая всё на её берегах. Схватив друг друга за руки, Игорь Васильевич и Джин с ужасом смотрели, как эта громада неумолимо несётся к дому президента. Минго поднял к глазам морской бинокль, который когда-то купил ещё матросом, для форсу, и увидел, как от берега реки к дому бегут две фигурки — большая и маленькая. Какой кошмар! Их же сейчас снесёт! И никак не успеть долететь и спасти, даже если бы мотор уже был запущен!

Джин издал вопль отчаяния и заметался. В чувство его привела только оплеуха и яростный крик Бенсена. Босс за руку подвёл его к «стрекозе», влепил еще пару пощёчин и проорал:

— Да соберись ты, чёртова размазня! Живо лети в город, расскажи, что случилось, и приведи помощь! Это сель! Место запомнил? Склоны осыпались, спасателям трудно будет найти!

— Сэр, а как же вы?!

— Плевать на меня! «Стрекоза» двоих всё равно до города не донесёт, гробанёмся по дороге! Я буду ждать здесь, и только попробуй не вернуться с подмогой! Давай, go, go, go!

Заливаясь слезами, Джин кое-как натянул шлем и застегнул ремни. Бенсен дёрнул стартёр, отбежал и замахал руками. Через несколько секунд «стрекоза» взлетела и, болтаясь в воздухе, как пьяная, направилась в сторону Алма-Аты. Держась за сердце, Игорь Васильевич осел на камень, перекрестился и посмотрел вниз. Маленькая равнинка, на которой стояла дача Тишкова, перестала существовать. На её месте громоздились валуны, и Бенсен даже не представлял себе, сколько футов их навалило. Метров? Аршин? Тьфу, пропасть, о какой ерунде думается в такую минуту! И ведь что самое дикое: сметя дом президента, сель будто насытился, раздался в ширину, прокатился лишь немного дальше и успокоился. До города беда не дошла. «Спасибо и на этом, Господи! — пробормотал авиатор, в детстве мечтавший стать священником. — Но, молю Тебя, не попусти гибели этого удивительного человека — он столько ещё не сделал!»

Утром 3 мая 1969 года возле Дома Правительства на Комсомольской случился небывалый переполох. С неба на газон возле здания ЦК Компартии Казахстана рухнул несуразного вида летательный аппарат, с пилотского места соскочил здоровенный негр и, размахивая руками, побежал ко входу с криком:

— Мэйдэй! Мэйдэй! Президент Тишкофф! Бьеда! Дизастер! Лэндслайд! Помогите! Лэндслайд! Лэндслайд!