Один день в Древнем Риме. 24 часа из жизни людей, живших там: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Римские школьники в «школьной форме». Фото Philip Matyszak, музей Ватикана.

– Привет, Баал!

К Публию присоединяется тощий рыжеволосый парень, который приветствует его, ухмыляясь. Этого мальчика зовут Касце, этим именем и рыжими волосами он обязан отцу-галлу. Публий тоже не из коренных жителей Рима. Фамилия Фелиссам свидетельствует о том, что он происходит из семитского клана родом из североафриканского города Лептис Магна. Поэтому Публия и прозвали Баалом. Раньше его называли и еще оскорбительнее – Ганнибалом, но в классе много учеников разных национальностей, и они не могут всерьез дразнить кого-либо из-за его происхождения. Если кого и дразнят, так школьного учителя, о прошлом которого хихикают у него за спиной.

Как и многие школьные учителя, Орбилий – вольноотпущенник, бывший раб, и даже в теплую погоду он носит шарф, скрывающий клеймо на шее, которым его пометили по приказу бывшего хозяина. Поскольку многие учителя – бывшие рабы, в Риме эта профессия не пользуется особым уважением. По правде говоря, Орбилий находится на самом дне, ведь учителя уважают тем сильнее, чем выше уровень образования, которое он дает. Литтераты, подобные Орбилию, дают лишь базовое образование. Их задача считается выполненной, если в конце обучения ученик способен читать, писать, владеет основами арифметики и имеет некоторое представление о классической литературе. Трудолюбивый учитель-литтерат, а Орбилий трудолюбив, ибо усердно колотит своих учеников, может получать до 180 динариев в год. Это примерно в два раза меньше, чем заработок квалифицированного работника любой другой профессии. Даже учителя риторики, представляющие следующую ступень образования, зарабатывают немного больше. Неудивительно, что однажды поэт Ювенал заметил: «Многих сомненье берет в их пустой и бесплодной работе»[24].

Работает учитель за кафедрой. Это довольно тяжелое и порядком потертое деревянное сооружение, которое Орбилий вытаскивает из ниши базилики и кладет на его вершину видавшую виды шерстяную подушку. Публий и Касце прекращают дружескую перепалку и поспешно усаживаются, когда Орбилий стучит по кафедре своей плетью в знак того, что пора начинать.

«Defessi Aeneadae, quae proxima litora…» («Правят свой путь между тем энеады усталые к суше…»[25]) – медленно диктует школьный учитель; дети между тем неистово строчат на восковых дощечках. Диктовать «Энеиду» Вергилия – один из любимых методов обучения Орбилия: так он одновременно учит детей классической литературе и письму путем заучивания наизусть. Все, что требуется хорошему ученику, – хорошая память.

Публию порой хочется, чтобы благочестивый Эней и его героические троянцы утонули в ближайшей выгребной яме. Он не понимает, каким образом знание классической литературы поможет ему в будущем. Читать и писать ему, конечно, нужно будет уметь, если он унаследует дело своего отца, потому что у семьи сохранились связи с деловыми партнерами из Африки: они поставляют, к примеру, воловью кожу в обмен на готовые сапоги. В деловой переписке без умения хорошо писать не обойтись: грамматические или орфографические ошибки свидетельствуют о том, что пишет неотесаный деревенщина, которого можно легко обвести вокруг пальца.

А вот декламация, риторика или построение сложных метафор, основанных на каламбурах о матери Гекубы, – это задачи для тех, кто перейдет к следующему этапу римского образования, на котором знание классики становится, по существу, показателем статуса. В отличие от тех, кто стремится стать частью высшего общества, Публий намерен покинуть школу, когда достигнет зрелости, то есть через пять лет. По достижении зрелости, в четырнадцать лет, Публий официально снимет тогу с пурпурной полосой (на самом деле семья не может позволить себе такую тогу и просто возьмет ее напрокат для церемонии вхождения во взрослую жизнь) и наденет простую белую (и тоже взятую напрокат) тогу взрослого человека.

Думая о моменте, когда он станет мужчиной, Публий рассеянно ощупывает пальцами буллу – мешочек, который висит около его ключицы почти с самого рождения. В Риме такой есть у каждого ребенка: небольшой кожаный мешочек, наполненный амулетами и талисманами на удачу, с помощью которых он доживал до первого дня рождения – дня, начиная с которого римлянин по закону считается человеком. Мешочек остается у ребенка, пока ему не исполнится четырнадцать лет. В четырнадцать Публий вернет мешочек своим родителям, как сделала его старшая сестра в начале года, накануне свадьбы. Конец детства – конец обучения. Публий ждет не дождется этого дня.

Конечно, образование на этом не прекратится. Как хороший римский отец семейства, Фелиссам-старший очень серьезно относится к этой роли. Учеба в школе литтерата – лишь часть образования, можно даже сказать, меньшая часть. «Сын для отца дешевле всего» – довольно злобно заметил поэт Ювенал в своей седьмой сатире, имея в виду плату учителям за образование детей. Действительно, Орбилий получает за уроки гроши, но Публий знает, что те уроки, которые преподает ему отец, – более важные. Как узнать, достаточная ли толщина у бычьей шкуры или ее растянули, чтобы площадь кожи сделать больше, а саму кожу – дороже? У кого из погонщиков можно узнать о будущих торгах скотом, который пустят на мясо? Как снять кожу с мертвой дикой собаки и превратить ее в пару тончайших рукавиц, которые ничего не подозревающему клиенту покажутся сафьяновыми? Вот образование, которого Публий жаждет, которое он сможет получить, только работая вместе с отцом, и при этом ему не придется терпеть удары по рукам за ошибки в слове defessi!

Вздохнув, Публий готовится пережить еще одно длинное утро. Как и каждый римский школьник, он хорошо знаком со сложной системой римского календаря. В теории его обучение может длиться до двенадцати часов в день, и так каждый день. К счастью, каждый месяц празднуется от десяти до двенадцати государственных праздников, а в праздничные дни Орбилию законом запрещено преподавать. Порой объявляют дополнительные праздники, и они длятся дольше. Например, когда странствующий император Адриан наконец возвращается в Рим, это событие празднуют обычно не менее двух недель. Сегодня Публий учится целый день с перерывом на обед, завтра – только полдня, так как потребуется его помощь в мастерской, а послезавтра уже праздник. А учитель тем временем продолжает: «Saxa vocant Itali mediis quae in fluctibus aras…» («Их италийцы зовут Алтарями, те скалы средь моря…»[27])

Первый час дня

(07:00–08:00)

Сенатор отправляется на встречу с патроном

Школьники в базилике скандируют стихи, и сенатору, который слышит их, торопясь на встречу с патроном, приходят на ум эти строки Лукреция. Мамлия Аврелия Офеллу по-своему забавляет, что он сам римский сенатор, а потому тоже может считаться одним из властителей мира. Но прямо сейчас Офелла совсем не чувствует себя таковым.

Дело в том, что Офелла целиком и полностью принадлежит более важному правителю – Луцию Цейонию Коммоду. Это он сделал Офеллу сенатором, когда тот еще был просто состоятельным и амбициозным, но никому в Риме не известным уроженцем Испании. Именно Цейоний оплатил организацию игр в амфитеатре, которые просто разорили бы Офеллу в тот год, когда он, продвигаясь по карьерной лестнице в Сенате, исполнял обязанности эдила. Именно Цейоний познакомил Офеллу с обедневшей, но очень знатной женщиной, которая стала его женой. И именно Цейоний тайком предоставил большую часть средств, которые пошли ей на приданое.

Приятно думать, что Цейоний сделал все это потому лишь, что он богач и филантроп, подружившийся с Офеллой и поддерживающий его с тех пор по доброте душевной. Но, будь это так, Офелла не спешил бы по утренним улицам, полным народа, чтобы выразить свое почтение человеку, которого он называет своим хозяином.

Римские сенаторы во время парадного шествия, изображенные на саркофаге III века. DEA / G Dagli Orti / Getty Images.

Перед Офеллой идут несколько телохранителей, которые прокладывают ему путь, попросту выталкивая любого замешкавшегося прохожего в соседний переулок или на другую сторону дороги. Никто всерьез не возражает против такого поведения, ведь римляне привыкли к строгой иерархии, а Офелла выглядит весьма важной персоной. Об этом свидетельствует пурпурная полоса на его тоге, равно как и свита, шествующая позади него. Наверняка, думает Офелла, многие из наблюдающих за этой процессией завидуют ему – так же, как и сам он по-своему завидует им.

Возможно, Офелле было бы проще воспользоваться носилками с комфортным, обложенным внутри подушками ящиком, который несут на своих плечах шесть крепких рабов. Но Офелла знает, какие толпы скапливаются на улицах на рассвете, и знает, что дорога на носилках займет еще больше времени, чем пешком. Много лет назад носилки с супругой флотоводца Клавдия застряли в переполненной толпой улице. С негодованием она громко сетовала на то, что зря ее муж (весьма бездарный руководитель, потерявший накануне флот и тысячи матросов) не расправился с жителями Рима, чтобы уличные толпы поредели. Мало кому пришлись по душе эти жалобы.

Офелла и сам рассчитывает стать военачальником и надеется принять командование одним из восточных легионов, пока его патрон ему благоволит. Поэтому ему не следует отправляться в путь на носилках, будто он какой-то изнеженный дилетант (хотя порой завистливые соперники называют так самого Цейония). Нет, Офелла дойдет до особняка своего покровителя пешком. Точно так же он собирается шествовать во главе Пятого Македонского легиона или любого другого – как будет угодно судьбе и императору.

Этим утром у Офеллы есть причины для спешки – еще до рассвета он принимал своих клиентов, один из которых озадачил его проблемой, которую ему предстояло решить. Дело заключалось в том, что некий Юлий Гипсат развелся с женой и теперь, по закону, обязан вернуть приданое. Часть приданого, однако, он вложил в торговое дело, и, если он потребует их прямо сейчас, это грозит ему большими убытками, на что, если верить жалобам этого человека, и надеется его мстительная бывшая супруга. Юлий объяснил проблему своему патрону, а его покровитель рассказал о ней Офелле и предложил такое решение: Офелла выкупит долю Юлия, а тот расплатится с бывшей женой вырученными деньгами. Вообще-то, будучи римским сенатором, Офелла не имеет права заниматься грязными делами вроде коммерческих операций, поэтому формально сделка будет заключена от имени клиента Офеллы, который одновременно является патроном Юлия. Часть полученных денег получит Офелла, часть – патрон Юлия, и только часть – сам Юлий, но последнему, по крайней мере, не придется нести убытки.

Проблема с несчастным Юлием осложняется тем, что он очень долго колебался, и теперь бюрократические вопросы нужно решать как можно скорее. Так уж получилось, и теперь Офелле приходится спешить, чтобы опоздание не оскорбило его собственного покровителя.

Будучи сенатором очень высокого ранга и личным советником императора Адриана, Цейоний, конечно, не станет заниматься такими незначительными вопросами, как разводы и капиталовложения. Но даже он нуждается в сенаторах вроде Офеллы не меньше, чем те нуждаются в нем. Цейоний добился такого положения в Сенате (а по слухам, может стать преемником императора) благодаря тому, что у него много клиентов. В сенате они поддерживают любой законопроект, который предложит Цейоний, и мешают принятию законопроектов его противников. Они поддерживают его, когда он выступает с речами, делят с ним расходы и прилагают большие усилия, чтобы, в случае паритета при принятии важного решения, неопределившиеся сенаторы голосовали так, как угодно Цейонию.

Пусть на своей улице Офелла самый уважаемый и могущественный, но, будучи клиентом, он не принадлежит сам себе. Его судьба целиком и полностью зависит от участи его покровителя. Если противнику Цейония удастся пошатнуть позиции сенатора, то финал покровителя Офеллы наверняка будет незавидным. Адриан казнил почти дюжину сенаторов, которые его разочаровали, и Цейоний легко может стать следующим в этом списке. В таком случае, как один из клиентов Цейония, Офелла, несомненно, дорого заплатит – впрочем, необязательно собственной жизнью. Может случиться и так, что он наконец получит желанную командную должность, только это будет должность коменданта небольшого гарнизонного укрепления где-нибудь в Британии, где Адриан возводит новый Вал.

Или, если враги Цейония сочтут, что Офелле слишком опасно доверять командование солдатами, которые могут поднять мятеж, они могут намекнуть сенатору, что неплохо бы переехать из Рима куда-нибудь, где воздух лучше – например, в далекие Томы. Вряд ли опальному сенатору удастся удобно устроиться на побережье Черного моря, но переехать ему все-таки придется, если он, конечно, не любит Рим так сильно, что готов умереть в столице. Сенат безжалостен к тем, кто лишился благосклонности императора, и того, кто не понимает намеков и не уезжает из города, легко можно обвинить в государственной измене.

Поскольку неудачи Цейония грозят его клиентам такими серьезными последствиями, Офелла и остальные работают на своего покровителя с настоящей преданностью. Другого выбора у них нет: даже если станет ясно, что дела Цейония плохи, Офелле не удастся сбежать с тонущего корабля. Поэтому, как и положено, Офелла регулярно и публично благодарит патрона за все, что тот для него сделал. Не отплатив должным образом покровителю за все благодеяния, он будет виноват в самом страшном грехе – в неблагодарности.

Прослыть неблагодарным для человека в положении Офеллы равносильно самоубийству. С таким никто не будет разговаривать, вести дела, никто не вызовется защищать его. Когда другие сенаторы будут интриговать, из него сделают козла отпущения. Разумеется, и жена сразу же разведется с ним, потребовав приданое, вернуть которое он уже не может, – очень похоже на проблему клиента его клиента, – и Офелла останется совсем один, без денег и без друзей. С тем же успехом можно собраться и уехать в Томы по собственному желанию – вот только денег не хватит уже даже на дорогу.

Наконец, Офелла видит перед собой владения Цейония. Едва он дойдет до огромных дубовых дверей, слуга бросится открывать их. Спутники Офеллы расходятся в разные стороны, готовясь незаметно вернуться в строй, как только хозяин освободится после встречи со своим покровителем. Приводить всю свою свиту в дом патрона считается дурным тоном.

В вестибюле раб помогает Офелле снять уличную обувь и плащ. Тем временем Офелла потихоньку расспрашивает раба, вовремя ли он прибыл и кто в очереди перед ним. Среди посетителей – как минимум один высокопоставленный магистрат; Офелла знает это наверняка, поскольку он видел у дверей отдыхающих ликторов. Эти служители сопровождают магистрата с фасциями – атрибутами власти высокопоставленного чиновника.

Разумеется, Цейоний не станет называть магистрата оскорбительным словом «cliens» («клиент»). Даже к Офелле не относятся так грубо. Каждого из них Цейоний назовет «amicus» (по-латински – «друг») и сделает вид, что его очень обрадовал их дружеский визит. Возможно, отношения между Цейонием и тем, кого он в настоящий момент принимает, начались как настоящая дружба. Потом магистрату потребовалась услуга, которую мог оказать только кто-то близкий к императору, и Цейоний помог ему. А затем, возможно, возникла небольшая проблема политического характера, но Цейоний и это дело уладил.

[24] Ювенал. Сатира седьмая, 203. Перевод Д. С. Недовича.

[25] Вергилий. Энеида. Песнь первая, 157. Перевод С. А. Ошерова. Цит. по: Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.: Художественная литература, 1979.

[27] Вергилий. Энеида. Песнь первая, 109. Перевод С. А. Ошерова. Цит. по: Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.: Художественная литература, 1979.