–У них глаза как зелёные фонарики!!! Ух, ты-ы-ы-и-и-и-и!!! – радостно разразился он над нежно-тихими просторами полей таким азартным, голосистым визгом, что летучие мыши-слепыши потеряли всякую возможность своей ультразвуковой ориентации в этом прекраснейшем из миров. Как осколки после взрыва, они суматошно сковырнулись во все стороны без всякой надежды когда-нибудь ещё увидеть друг друга.
– И-и-и-и-и!!! И-и-и-и-и!!! – надрывно продолжал пульсировать по моей «хрущёвке» счастливый визг вошедшего в раж Славика.
Странно, но я сейчас как не слышал эти его пронзительно верещавшие трели. Словно вновь воспользовался спасительными салфетками для замуровывания ушных слуховых проходов. Так что, несмотря ни на что, я смог сносно читать, вернее, перечитывать лекции Ключевского, будто уютно сидел в благоговейной тишине любимой с лет юношеских Никитинской библиотеке.
– Слава, прекрати! – спохватилась Зоя, с опаской посмотрев на моё непривычно безмятежное, даже умиротворённое лицо. – Не балуйся!!!
– А я не балуюсь! – задорно объявил он. – Это от удовольствия жизнью! Для души.
Я внимательно покосился на него. Так на кастинге в театральный вуз член приёмной комиссии, замученный фальшивым чтением басен и стихотворений бесталанными соискателями, вдруг машинально поднимает голову, наконец услышав живые самобытные нотки чьих-то реальных способностей.
– Ну, ты даёшь… – одобряюще усмехнулся я. – К твоему уму ещё бы соответствующее поведение.
Славик тоненько хихикнул:
– Сейчас мой ум почистит зубы и пойдёт спать, чтобы завтра не опоздать в детский садик на утренник. Уж там моему уму работы найдётся более чем.
Нет, что-то со мной странное произошло. Просто-таки из разряда аномальных явлений. Кручёный-верченый ребёнок напрочь перестал меня раздражать. Я – притерпелся? Смирился? Не похоже. Ничуть. Но как разом отрезало.
– Ты купил себе беруши?.. – осторожно поинтересовалась Зоенька, тоже заметив мою эдакую неожиданную толерантность.
– Я даже толком не знаю, что это такое, – благожелательно вздохнул я.
Так что же все-таки со мной? Или «ко всему-то подлец-человек привыкает?!»
А Славка, словно нарочно испытывая моё терпение, пружинисто скачет и скачет по квартире. Как лягушка. То на диван вспрыгнет, то на стул взлетит. Пока подаренные мне мамой к моему тридцатилетию часы с боем «Чайка» обречённо не сорвались со стены. Их медное нутро, с грохотом рассыпалось шестерёнками и пружинами по паркету, траурно проскрежетав напоследок некое явно загробное время.
В руках Зои Витальевны взвился змейкой ремень, серебристо блеснул.
– Что ты наделал… – полуобморочно выдохнула она.
Славка куда-то метнулся, уворачиваясь от бабушкиной кары. Кажется, в сторону туалета. Даже медвежий тотем на этот раз не остановил его. Вскоре оттуда раздался его плач, правда, почему-то похож на такой звук, словно он ревел в глубокую кастрюлю.
Мы бросились искать его. Дите горько рыдало, забившись под чугунную ванну. Это было разве что возможно только при толщине Славкиного туловища, равного тени. Когда-то именно сюда в грозу, чтобы не слышать её бомбовые раскаты, пыталась трусливо протиснуться моя могучая пятипудовая Аманда, но ей удавалось лишь протиснуть морду. Не в последнюю очередь благодаря тому, что она была у неё всегда обильно слюнявой и соответственно, скользкой.
Хрустнув коленями, я сел на корточки рядом с плачущим Славиком, и для начала врачующего психотерапевтического сеанса рассказал ему в качестве «разогрева» разные забавные истории с моей Амандой. Скажем, как она любила носить мою кепку на своей голове или в панике металась по берегу Дона, если я залезал в воду. Но самое живое впечатление произвела на Славика история о том, как я отучал её писать в квартире. Хотя Аманда была тогда весёлым щенком месяцев трёх от роду, мне это удалось не сразу и с большим трудом. Наконец я с облегчением вздохнул, перестав натыкаться в квартире на ароматные лужицы. Однако уже через пару дней Аманда, как видно, не желая расставаться навсегда с привычкой писать где вздумается, наладилась брызгать оригинальным способом: перевернувшись на спину. В эту минуту она напоминала маленького китёнка, выбрасывающего при всплытии дискретную струйку. При этом она была твёрдо убеждена, что не гадит в доме: в общем, и волки сыты, и овцы целы.
Славик хихикнул. Кажется, он был полностью солидарен с милой находчивостью Аманды. Может быть, он даже взял себе на заметку такое ее решение животрепещущего щенячьего вопроса.
Я же, видя явный успех этой истории в глазах Славика, проницательно решил продолжить собачью тему. Я принял в туалете позу профессионального декламатора и собрался вдохновенно прочитать знаменитое стихотворение про собаку и кусок мяса. Кстати, его авторство для меня и Интернета, сущая загадка. Зато по всенародной популярности оно до сих превосходит всех отечественных классиков пиитического жанра. Начиная со старины Тредиаковского.
– Я знаю такой стих. Меня Филька научил… – печально поморщился Славик в положении «лёжа» под боровом-ванной: – У попа была собака, Он её любил, Она съела кусок мяса, Он её убил». Жалко пёсика…
– Ничего подобного! – усмехнулся я. – Але гоп!
У меня была собака,
Я её любил.
Она съела кусок мяса,
Я её любил.
Она писала на коврик,
Я её любил.
Она тапочки порвала,