Чёрная кровь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

. . .

Отца я видела последний раз летом, когда он забирал меня с дачи.

Он приехал, как всегда, неожиданно, без предупреждения и без звонка. В августовской дачной тишине я услышала шорох колёс и увидела знакомую машину, остановившуюся около зелёного забора. Отец никогда не заезжал на участок, словно готовился в любую минуту уехать обратно и тем самым хотел показать, что он здесь ненадолго. Меня ужасно раздражало, что он всегда всё делает набегу, нигде не останавливаться. Я не понимала, почему нельзя просто побыть несколько дней здесь, со мной.

Отец хлопнул дверцей машины и крикнул:

– Ян, это я!

Почему-то эта привычка не стучать, не звонить, а именно окрикивать, была на даче у всех, как будто жизнь здесь отбрасывала на несколько лет назад, и люди забывали о телефонах и ноутбуках. То и дело можно было услышать, как кто-то кого-то зовёт, а этот кто-то отвечает через забор. Я никогда так не делала. Было странно вот так вторгаться в чужую жизнь, как будто заглядываешь к кому-то через окно и видишь то, что тебе видеть нельзя. Один раз я, когда ещё была совсем маленькой, жила в лагере, и придумала игру – заглядывать в окна вожатых и воспитателей. Они жили отдельно, но я могла проходить на их территорию, потому что моя мама работала в том же лагере медсестрой. Мы с подругой залезали на брёвнышки, окаймляющие маленькие деревянные домики, и смотрели за жизнью совершенно чужих людей. Кто-то из них ругался, кто-то смотрел по ноутбуку фильмы. Кто-то спал. Никто не знал, что две девчонки смотрят за ними. Особенно мне нравилась одна семья – муж и жена, которые работали в лагере вместе. Каждый вечер они сидели на диване и обнимались. Это казалось бессмысленным – сидеть каждый вечер вдвоём и обниматься. Мои родители никогда так не делали – только на праздники, несколько раз в год, но последнее время отец приезжал поздно даже в мой день рождения. Сейчас я понимаю, что с нашей семьёй давно происходило что-то странное, чего не происходило с теми людьми, за жизнью которых я наблюдала в детстве.

Я смотрела на отца в грязное окно своей дачной комнаты. Тот не спеша поставил машину на сигнализацию, наклонился, отряхнул ботинки. Я не понимала – зачем. Ведь он всё равно испачкается – дороги из-за предосенних дождей всегда сильно размывает. Но отец любил чистоту и порядок, в отличии от мамы, которая редко старалась сделать дом чище и лучше, а даже если и старалась, у неё это не получалось. Отец подёргал закрытые ворота и крикнул ещё раз:

– Ян!

Я побежала вниз со второго этажа.

Почти всё лето я жила на даче одна. В этом году я окончила одиннадцать классов, хотела поступать в Институт культуры в Химках на литературное отделение, но не прошла творческий конкурс. Мама просила подать документы куда-то ещё, но я стояла на своём и решила попробовать на следующий год.

– Упрямая. Вся в отца, – махнула рукой мама.

А я даже была рада тому, что можно остаться на целый год дома. Мне было страшно начинать взрослую жизнь – неведомую и неизвестную. И меня оставили в покое.

Мне нравилось гулять по небольшому лесу, обросшему со всех сторон домами и участками в шесть соток, нравилось купаться в холодном зацветшем пруду, почти полностью заросшем травой так, что было сложно заходить в воду – ноги утопали в мягкой скользкой жиже и становились мохнатыми от цепляющейся к ним травы. Когда-то я училась плавать в этом пруду. Меня учил отец – отпускал на глубине, и я, хватаясь за воду, с трудом, но выплывала. Сейчас, барахтаясь в воде, я думала о том, что мне делать дальше. Плыть было тяжело, в отличии от моря, где я заплывала до самых буйков, ныряя в солёной воде, которая сама держала, и можно было расслабиться и плыть по течению, куда бы оно ни вынесло. Здесь же, в застоявшемся пруду, требовались усилия, но мне нравились эти усилия – они заставляли двигаться, шевелиться, сопротивляться, а не просто отдаваться воле воды. Наверное, именно эта любовь к усилиям заставила меня отложить на год институт и, когда другие уже выкладывали свои первые взрослые фото с лекций в Инстаграме, я брала телефон только чтобы ответить на сообщения.

Ещё я полюбила велосипед. Могла уехать на целый день и кататься по знакомым и незнакомым дорогам, заезжать в чужие дачные посёлки, каких рядом было очень много. Давно, когда отец мог прожить со мной несколько недель кряду, мы тоже брали велосипеды – с большими колёсами для отца и с маленькими для меня – и выезжали на целый день. Ездили по лесу, по пути останавливаясь, чтобы собрать чернику, отчего все руки и губы становились чёрно-синими. Однажды мы заблудились, хотя отец никогда не признавался в этом. Мы тогда забрели в какую-то чащобу и пришлось идти пешком, везя велосипеды за собой, перелезая через упавшие толстые стволы деревьев. Отец помогал мне тащить велосипед, а я утопала в никогда не просыхающей болотистой грязи. Вышли мы через час таких блужданий на дорогу и ещё через час подъехали к станции. Оказалось, что мы вышли в Виноградово, и до Белозёрской, около которой была наша дача, не меньше десять километров. Пошёл дождь, и эти десять километров мы ехали по мокрому асфальту, разбрызгивая вокруг себя грязь. Отец тогда укрыл меня, и я ехала, закутавшись в большую куртку, пахнущую мужским одеколоном.

Больше мы с отцом никогда не катались. Может, поэтому я запомнила тот день, хотя прошло шесть лет – и мне уже не одиннадцать, а семнадцать. Может, тогда у мамы с отцом всё и разладилось. С тех пор он стал реже приезжать летом, а зимой, в городе, возвращался всё позже и позже.

– Не одичала ещё? – отец стал за лето совсем смуглый.

Он всегда легко загорал – сразу, как только появлялось солнце. Ему даже не нужно было лежать на пляже – достаточно ходить в майке и шортах, чтобы стать смуглым уже через несколько дней. Лицо, руки, ноги, грудь – всё, чего касалось солнце, моментально делалось чёрным. Я никогда не могла так загореть. Моя кожа становилась красной, потом облупливалась, шелушилась и лопалась, оставляя вместо загара большие розовые пятна, которые потом снова сгорали, облупливались и шелушились ещё больше. Ко всему прочему у меня были веснушки, которые я всю зиму безуспешно пыталась выводить разными народными средствами – маской из огурца и лимона, которая жгла, так, что невозможно было вытерпеть её дольше пяти минут, прокисшим кефиром, которым нужно было умываться каждое утро, сметаной, которой нужно было мазаться и ходить так полдня. Всё это, конечно, не помогало, и каждую весну моё лицо вместо красивого ровного загара покрывалось оранжевыми пятнами и тёмными точками. Мне это ужасно не нравилось, и все разговоры про то, что «солнышко меня любит» только бесили. Это отца солнце любило – он мог часами лежать под палящими лучами и не сгореть.

– Не хотелось домой, – ответила я.

Мы прошли на кухню, что стояла отдельно от основного дома – одноэтажное здание с крылечком и лавочкой рядом. Отец умылся в уличном умывальнике рядом с кухней и стряхнул лишнюю воду с рук. Я достала из холодильника бутерброды, холодную курицу, картошку, разбила на шипящую сковородку два яйца.

Отец ел мою яичницу, приготовленную наспех. Он и сам хорошо готовил. Особенно мне нравилось, как он готовит картошку с грибами – он всегда отдельно жарил грибы, отдельно картошку, а потом всё это смешивал вместе. И обязательно на сале – не на масле и тем более не на маргарине, а на сале, жирном, плавящемся. Для этого он долго топил его, чтобы сковородка наполнилась запахом жира, а потом размазывал по дну. В детстве я, словно заворожённая, смотрела на это, и такая картошка казалась самой вкусной.

– Может, останешься на пару дней? – спросила я, хотя и так знала, что не останется.

– Не могу. Работы много.

Когда-то у отца была своя строительная фирма, а сейчас он с напарниками работал на себя – делал ремонты и строил загородные дома. Он и дачу построил сам, когда меня ещё не было, а они с мамой только поженились и купили здесь землю.

Собралась я быстро – просто побросала вещи в спортивную сумку. Отец ждал уже в машине.

– Закрыла дом? – спросил он.

Я кивнула, и мы поехали.

Отец включил радио, и машину заполнила знакомая музыка – «ДДТ», «Серьга», «Nautilus», «Кино». Отец всегда слушал в дороге только старый русский рок. За окном поплыли дома, деревья, а затем всё скрылось, точно ничего этого никогда не было.

До Люберец доехали быстро по свободной в субботу дороге. Уже в городе отец вдруг сделал радио тише и сказал, словно что-то неважное:

– Мы с твоей мамой решили ненадолго разъехаться.

– А недолго – это насколько? – спросила я.