– Вполне, – беспристрастно ответил бывший бармен. – Слабаки и не сопротивлялись: сами сделали свой выбор, соблазнились, а я лишь воспользовался моментом.
Вершинину стало очевидно, что Миша никоем образом не собирается признавать вину, однако он заметно нервничал.
– Меня это заботит в последнюю очередь. Я выполнял свою работу: убирал слабых, – с важным видом сморозил Миша.
– Сам-то ты, небось, главный слабак среди своих «сильных», – спешно проговорил Вершинин.
– Что?
– Неважно, – открестился Алеша. – И без этого ты конченый человек, Мишаня! Кто-нибудь из так называемых «слабых» до тебя обязательно доберется, а там узнаем, кто сильный, а кто прикидывается.
На эту фразу Миша не среагировал, лишь сложил руки на груди и отвернулся в противоположную от водителя сторону, а Леха улыбнулся. Он немного помолчал, а позже продолжил наступление:
– Я тебе сейчас, Миша, расскажу одну интереснейшую историю…
И Леша рассказал ему один из эпизодов собственной жизни, непосредственно связанный с Мишаней…
«Жил-был в одном городишке весьма симпатичный паренек – назовем его господин А. Молод, горяч и ненасытен был этот господин. Времени зря не терял: хотел попробовать свою жизнь на вкус, все испытать, все повидать – какие его годы! Живи пока молодой! Все было в его жизни: и отличные внешние данные, и деньги, и выгодные знакомства, и шикарная машина, и друзья, и очаровательные спутницы… и целая гора различных вариантов, как все перечисленное сосредоточить, так сказать, в одно русло, чтобы все да сразу. Не хотел взрослеть господин А; правда, где-то он ошибался, причем по-взрослому.
А однажды пожалел он серьезно, стал по-другому на жизнь смотреть – избирательнее, смелее и мудрее стал, поняв, что был послан ему этот случай в поучение больше, чем в наказание. Свела его судьба случайно в многолюдном увеселительном заведении, где господин А был частым и дорогим гостем, с другим господином, назовем его N, который показался А весьма добрым, приятным, услужливым и абсолютно безвредным. Господа сразу понравились друг другу, выручали друг друга неоднократно, однако их все равно разделяла некая пропасть… Доверял и верил А приятному N, не зная, чем на самом деле тот занимается.
Так, в один прекрасный во всех смыслах день, вернее, в прекрасную клубную ночь, случилось страшное, вероломное и хитрое предательство. Непонятно, чем тогда руководствовался этот господин N – видимо, только личными корыстными интересами. Торговал он зельем дурманящим из-под полы… да так искусно и незаметно, что сам собой восхищался. Помнил он, что имеет все господин А. Не посмотрел N, что А его другом является и решил наплевать на него, позабыть о приличии, совершив в эту ночь непоправимый и ужасный поступок. Поделом тогда было А, но можно предположить, что и N, скорее всего, мучился после содеянного… хотя был еще той вшивой псиной, которой чужды приличие и элементарная совесть.
Изрядный гуляка А был тогда, так сказать, навеселе: подвыпивший, немного расхлябанный, неадекватный… впоследствии изнывающий от беспамятства, что и скрыло от А его самого главного врага и мучителя, опрокинувшего ничего не подозревающего А в темную бездну. Воспользовавшись незавидным положением А, господин-гандон N умудрился подсунуть господину А лошадиную дозу опиума заморского в достатке, после которого молодого парня затянуло в пучину того беспросветного мира, которого он так тщательно остерегался.
Поверьте, там не о предателях суждено думать, а о спасении. Дурман и ломающая кости жажда заставляли господина А пресмыкаться, упрашивать новых повелителей дать очередную порцию наркотиков. Встали они у господина А перед глазами – некуда ему было деваться. Думал он, что подкинули ему клевую игру, вызывающую удовольствие и наслаждение… добротный кайф. И ожидаемое приходило, но незаметно дозы дурмана росли, деньги утекали, здоровье портилось – согнулся господин А, думал, что погибнет. Никто чистенький никогда не испытывал такой боли, буквально выжигающей душу изнутри… Стремишься любыми способами заглушить ее – часок, и она снова возвращается и давит еще сильнее, словно разозлилась и приказывает вновь остановить ее. Не было уже прежнего господина А, исчез он бесследно. Не могло это не привлечь внимания… Ночами А не спал, бродил как тень в беспамятстве, принимая дозу за дозой на автомате. От дурмана, застилающего сознание, уже нельзя было отказаться. Сохла душа, расщеплялось тело. Была боль, словно внушаемая от кого-то далекого – она рождалась из мыслей, шла из головы, которая отказывалась подчиняться.
Еще немного, и эта дрянь уничтожила бы господина А. Но добрые люди вернули его к жизни – это было долго, больно и мучительно. Знал господин А, что люди эти хотят его спасти, но ничего не мог поделать и сопротивлялся им, а потом получал по заслугам. Туман рассеивался. Титаническим усилием воли выбрался он с того света, но, словно след от глубокого шрама, воспоминания остались и мучают господина А до сих пор – с картинками того ужасного года возвращается и та боль…
Господин А решил найти того неизвестного, кто свершил с ним такое, и наказать его. Понял господин А, где согрешил, однако пережитая боль только закалила его. Может, не свернул он с порочного пути, но в конце концов нашел того, кого искал. И какого же было его удивление, когда узнал он в предателе того доброго и невзрачного господина N, который так пристрастился к этому делу, что не думает ни о чем и ни о ком, лишь только о себе. Интересно, что же выберет господин А, чтобы его бывший друг по имени N осознал свою вину и пожалел о содеянном?!»
История вышла на славу – Леха был отличным рассказчиком. Незамысловатый рассказ стоил целого года забвения, мучений, сотен тысяч рублей, нескончаемой боли, страданий и последующего восстановления. Господин А не хотел всего этого прощать, оставаясь верным идее найти и наказать господина N. Именно N был виноват – не сам Леша, а именно Миша.
После услышанного Миша изо всех пытался скрыть свои чувства.
– Браво-браво! – произнес Миша. – Из тебя получился бы отличный писатель: с этим у тебя все в порядке.
– Ты ничего не хочешь сказать по этому поводу? – Вершинин ждал хотя бы извинений, от которых толку как от акробатки на ринге.
– Все уже сказано.
Тут Мишаня посмотрел вперед, вытаращил глаза и истошно заорал:
– Менты!!!
– Не было печали! Сука, на хуй! – выругался Леша.
– Что нам делать, Леша?! Что?! Они сейчас все обнаружат, и нам конец! – кричал Мишаня, весь дрожа от страха и неизвестности.
– Тихо! – заткнул его Вершинин. – Сиди спокойно! С тобой-то нас точно спалят. Веди себя нормально, не дрыгайся! Что же ты за сыкун, блять! Не бзди! Сейчас что-нибудь придумаем.
Мишу все равно трясло как листик на ветру, а вот Вершинин самообладания не терял.
Действительно, в конце площади, в карманчике, стояли гаишники и уже вовсю лихорадочно помахивали жезлом. Леха имел большой опыт во взаимоотношениях с гайцами. Можно было проигнорировать взмахи указывающего на «BMW» жезла и рвануть вперед на всех лошадях, но при таком раскладе отделаться от погони будет непросто (это сейчас совершенно ни к чему). Оставалась хитрость, которая в Лешином варианте преобразилась в отзывчивость, доброжелательность и тошнотворную улыбку. Наверное, это был первый и последний раз, когда Леха так общался с мусорами. Естественно, такое шоу было непривычно как для него, так и для гаишников.
Заехав в карман, Вершинин приготовился играть роль прилежного и законопослушного водителя. Миша и Алекс увидели двух инспекторов: один был совсем молоденьким (видимо, стажер); другой был типичным слегка зажравшимся ментом, полноватым, величавым, самоуверенным, на удивление ни чем не обремененным в лице мужчиной лет за 40-45. Последний сидел в машине, выгнав шкета дежурить.
Ситуация была интересна тем, что могла в любой момент выйти из берегов. Лешу больше всего беспокоил не «интересный» груз в багажнике, обнаружение которого тянет на пожизненное, а Миша, который только и делал, что истерил и оглядывался назад. Молодого инспектора, упершегося пятой точкой об патрульный автомобиль, беспокоили подозрительные вмятины на машине. Бывалого гаишника беспокоило состояние его здоровья, а именно в части переваривания желудком сегодняшнего обеда, поданного ему супругой. Также он грациозно сохранил в своем виде достоинство и лицемерие, свойственное представителям его профессии, завидев неестественно улыбающегося ему паренька из «BMW».