Зотов все равно бунтовал, считая, что все прозвучавшее – ложь и заблуждение. Алекс ждал просветления, но человек, которого он хотел спасти, мог в любой момент оборвать жизнь самому Вершинину.
– Знаешь, Леша, – тихо продолжил Зотов, – я ведь на полном серьезе могу тебя убить… моя рука не дрогнет. Вряд ли Дима тебе говорил, что все это – просто несбыточная мечта, вера в совершенство и безграничность возможностей человека, который способен собой повелевать. Но это миф. Факты говорят, что самые неидеальные существа на планете – это мы, люди… На моей памяти никто так и не смог изменить свою жизнь, не возвращаясь к истокам… тем более в таких запущенных случаях, как и у нас с тобой. Не тебе в это тонкое дело вмешиваться – не твоя эта компетенция. Ты достаточно решал, достаточно пробовал – вот и дорешался. Только вспомни, сколько всего ты совершил – стыдно станет. Этого ничем не искупить… Я же могу избавить тебя от страданий, поменяться с тобой местами и благородно… с барского плеча, так сказать, могу обеспечить тебе смерть: нормальную, спокойную и быструю, что самое главное. И ты всерьез считаешь, что мы можем измениться? Психика у тебя неустойчивая, налицо резкие перепады настроения и дискомфорт. Ты просто псих. Тебе поздно меняться: либо все как есть, либо смерть! Это мне нужно открывать твои глаза, – усмехнулся Зотов. – Лечиться тебе надо, а лучше сразу достойно покинуть этот мир – иначе не выпутаться. А я вполне себе здоров – живу и не тужу.
– Поверь, я знаю, я уже достаточно хлебнул. Я просто предупреждаю тебя, взываю к твоему сознанию, прошу тебя опомниться, – молвил Алексей. – Вчера-позавчера на такое я бы тоже так же отреагировал. Но все меняется и очень быстро…
– Я не хочу этого! Мне до лампочки! А ты… ты сам виноват, – возмущался Зотов своим истерически-писклявым голоском. – Я точно знаю, что мне нечего делать в вашей нормальной жизни. Вы все для меня пустое место! Надоело, блять! Сиди молча и гляди на руль, не двигайся, не смей мне ничего больше впаривать! От тебя только зло одно… всегда! Я лично добьюсь, – негодовал Зотов, – чтобы ты об этом никогда больше не заикался! – он вновь приставил пистолет к Лешиному виску. Вершинин чувствовал, что Никита напряжен, однако его одновременно захлестывало отчаяние: Зотов дрожал, оружие показалось ему необыкновенно тяжелым, ему хотелось плакать, чего он не делал лет так пять. – Я наслушался от тебя предостаточно, Вершинин! Ты не так прост, каким кажешься…
Леша же с необыкновенным спокойствием, сохраняя самообладание и контроль над ситуацией, не прекращал говорить с взбесившимся ребенком, которого трясло, как озябшего ручного кролика, который убежал от людей и потерялся в холодном лесу:
– Я знаю, что ты не убьешь меня… и Трофиму не сдашь. Потому что ты не такой, как они, – Вершинин уверенно продолжал разговор с Зотовым. – Так что я не устану тебе повторять. Одумайся, парень, отпусти все это, убери пушку, и я тебе помогу. Пропадешь ты без меня. Мы разберемся с этим вместе, все преодолеем – еще не поздно завязать и стать нормальным человеком. Ты слышишь меня, Зотов?!
Никита ответил резко:
– Я скорее умру, чем приму все это! Но ты, по-видимому, добиваешься, чтобы я пришил тебя… У меня кончается терпение, – нервничал Зотов.
– Ничего ты не сделаешь, – повторил Вершинин, видевший в Никите внутреннюю борьбу. – В тебе еще осталось что-то людское, не стал ты извергом, не погубил ты себя до конца, так что…
– Заткнись, Вершинин, заткнись! – бесился Зотов. – Иначе я сейчас же продырявлю твою башку, изуродую твое красивое личико, вырву с корнем твои волосы, – тыкал он пистолетом в висок Вершинина. – Нашел, кого учить! Падшего заметил и свирепствуешь?! Хотя у самого рыльце в пушку!
«Когда же этот парень одумается?» – рассуждал Вершинин, но попытки не прекращал: он удивлялся самому себе, ведь давно бы бросил эту глухую затею, но в то же время он упорно продолжал искать способы расколоть Зотова.
– Я сам все решил, меня все устраивает, – отрезал Зотов, сделав серьезную гримасу.
– Тогда ты долго не протянешь, – подытожил Вершинин. – Твои же дружки типа Тимохи рано или поздно тебя зароют.
– Не твое это дело!
– Отпусти себя, – не унимался Леха, – сделай что-то большее… отпусти нас обоих – пойдем, давно уже надо двигаться вперед. Послушай меня – мы вырвемся. Стоит только нажать на педаль и уехать. Я спрячу тебя, полиция защитит нас и живо накроет их всех. Я помогу тебе… только убери пистолетик и будь спокойнее уже.
Это не действовало на Никиту, хотя Алеше удалось сделать основное – пробудить в душе Никиты все застывшие процессы, о которых он давно забыл, которые давно подавлял в себе. За это он и был зол на Лешу.
– А у тебя губа не дура, Вершинин! Но мне было сказано охранять тебя, ограждать от всяких необдуманных действий. Я, честно говоря, ожидал чего-то другого, а теперь чувствую, что твой язык реально тебя до могилы доведет. Если не я тебя похороню сегодня, то Трофим точно это сделает – его забавляют такие экземпляры, как ты.
«Экземпляры, как я?! Ха-ха! Я еще тот экземплярчик… один на свете!» – забавлялся Вершинин.
– Да включи же ты голову!
– Не хочу я думать! Не хочу вспоминать! Не хочу я тебя слушать! Ты никто, а строишь из себя всевышнего! Сам себя погубишь, клянусь! – Никита неуверенно тряс пистолетом у головы Вершинина, а у самого по лицу текли слезы: в Зотова вновь вернулся эмоциональный ребенок, ощутивший ответственность и жестокость настоящей взрослой жизни. Ему вдруг остро стало не хватать спокойствия, ласки и беззаботности – он был совершенно один в этом большом и непредсказуемом мире…
Щелчок зажигалки. Фитилек на первой бутылке с зажигательной смесью воспылал.
– Гори все огнем! – вскричал бармен Миша и, размахнувшись как следует, зашвырнул коктейль Молотова в открытый кабинет Гончарова. Бутыль разбилась о белую стенку, и едкое ярчайшее пламя, успокаивающее и одновременно разрушительное, за доли секунды объяло помещение, пыхнув жаром на преступников, за секунду проглотив весь воздух в замкнутом кабинете.
Трофим и Миша не хотели останавливаться. Вскоре источников медленно пожирающего клуб огня стало намного больше: они были повсюду, куда только падал яростный и озлобленный взгляд преступников. Огонь стремительно поглощал помещение, уничтожал интерьеры, мебель, все вокруг, не щадя ничего. Горело все, в том числе и все дела, истории, которые хранил в себе этот клуб – все, что происходило в нем, гибло. Трофим продолжил Мишино дело, почти без остановки зажигая фитильки и друг за другом швыряя бутылки в разные стороны, во все углы, во все комнаты, на стойки, ложи, танцпол, в гардероб. А когда вместо роскошного интерьера модного ночного заведения, светящегося и искрящегося, перед Трофимом и Мишаней было сплошное пламя, горячее, беспощадное, завораживающее своей всемогущей силой и красотой, оба как вкопанные уставились на него, ощутив себя безоговорочными властителями этого мира: на глазах бармена горела его старая жизнь и все, что было с ней связано; загорелся огонек и в жаждущих смертей и разрушений фанатичных глазах главаря банды.
Трофим и Миша смотрели на царствующий вокруг огонь, словно находились в жерле огромного вулкана: все было объято огнем, посылающим в их сторону едкий дым и ослепительный свет. Поджигатели вовремя опомнились и поспешили к выходу – еще немного и они сожгли бы сами себя. Спины обдавал адский жар, глаза слезились от дыма, который лез в легкие. Через пару минут огонь полностью поглотит клуб, а к вечеру это место станет пепелищем – ничего не будет напоминать о прошлом этого для кого-то прибыльного и модного, а для кого-то гадкого и неприятного места, так любимого Вершининым и еще половиной городской молодежи клуба, погрязшего в смертных грехах. Были уничтожены и всевозможные улики, указывающие на произошедшую там бойню.
Так дотла сгорело капитальное строение, разрушились судьбы и надежды многих людей, погибли ни в чем не повинные парни и девчонки, а люди, творившие такое зло и ходившие по этой земле, все еще радовались и здравствовали, пребывая в отличном расположении духа.
Проклятое место быстро уходило в небытие, как и старая жизнь Миши (он надеялся, что отныне судьба занесет его в место поприличнее). О клубе больше не думал и Трофим, считая дело завершенным.
…Зотов обязательно бы выстрелил Леше в голову из-за боли от потерянной жизни и, мягко говоря, не очень хорошей жизни нынешней, гнилой и поганой. Прав был Леха: от дела до дела, от обиды до обиды, от ломки до ломки, от приказа к приказу. Иногда Никита ловил себя на мысли, что вскоре он уже забудет свое имя, забудет, кто он такой, где живет, чем занимается, когда родился.
Еще секунда и Вершининские мозги разукрасили бы лобовуху и салон его автомобиля, ведь Зотов был пуще прежнего озлоблен на мир, огорчен, сомневаясь в себе, обезумевшем, неуравновешенном, слабом и беззащитном подростке. Указательный палец правой руки давил и одновременно не давил на спусковой крючок – прикончить мажора Вершинина, из кутилы и ловеласа внезапно превратившегося в проповедника и спасителя чужих заблудших душ, не получалось. Никита ненавидел Алексея за то, что он смущал его своими речами, провоцировал, дотошно напоминал о другом мире, другой жизни, пробудив эмоции, мешающие новому призванию Зотова. С другой стороны, никто прежде не копался так глубоко в душе Зотова, не протягивал ему руку помощи.
Все-таки Зотову хотелось сохранить в себе черты человеческого здравомыслия и элементарного сожаления, но пребывание в преступной организации под крылом ее бездушного руководителя, заставлявшего повиноваться, окончательно прожгло и заразило мозги пацана. Никита стал превращаться в похожую на Трофима бездушную машину, которая остановилась бы лишь тогда, когда уничтожила бы сама себя.
Зотов убил бы Вершинина прямо сейчас, но вмешался случай, который вновь спас Леху от верной смерти. Из клуба стремительно выбежал охранник, которого проворонили Зотов и Вершинин. Парень без оглядки понесся прочь от клуба: он думал, что за ним уже бросились вдогонку.