…Перед тем как сдать книги в камеру хранения, я купил пару газет, упаковал их как следует. Потом спустился в метро…
— …Здравствуй, дорогой, проходи!
Мы обнялись, Алик привычным жестом похлопал меня по спине, помог снять пальто. Странно: когда бы я к ним не приехал, гендиректор торговой фирмы «Терек» Алик Бериев был дома, с женой, детьми и прочими чеченскими родственниками. Когда он работает? Или это я все время так попадаю?
Я огляделся — ничего не изменилось. Восточный базар в московской трешке. Везде ковры: дорожки с розочками на полу, красные ковровые изделия с кистями — на стенах; обои видны были только в коридоре — но лучше бы их вообще не было; тоже с цветастыми разводами, зеленовато-серые; рядом с огромным зеркалом в раме «под бронзу» и большой люстрой «с висюльками» наверху. В зале все та же «чешская стенка» заставленная хрусталем. Над телевизором — морской пейзаж, купленный, по ходу, на Арбате. Еще года три назад я время от времени порывался сказать Алику, что теперь так не носят, и можно уже приобрести что-нибудь поновее. Но не решился, побоялся обидеть.
Он крикнул что-то по-своему жене, Мадине, — она вышла, улыбаясь, поправляя платок на ходу, чуть слышно поздоровалась — и тут же скользнула обратно в комнату.
На шум выскочил пацаненок. Увидев, спрятался за отца, обнял его за ноги и, выглядывая оттуда, как из укрытия, радостно заверещал:
— Гяур пришел! Гяур! Скоро джихад! У вас всех будет железо в голове, на вас дома обрушатся, а вы будете выть и плакать!
Я опешил — так меня здесь не встречали ни разу. Даже Киприадис вылетел из головы. Сказать ничего не успел: Алик поймал отпрыска за ухо, спросил грозно:
— Это что еще такое? Кто научил?
Тот взвизгнул — больно! — потом насупился и пробурчал:
— Так дед говорит…
Алик обреченно кивнул: понятно; отпустил мальчишку.
— Извини, Борь. Деда сюда перевез, а у него с головой плохо совсем…
— Да ладно, плюнь. Нормально все.
— Ты что хочешь кушать, Боря? Плов есть, макароны есть…
— Ничего не хочу, Алик, не голодный. Ты лучше скажи: то, что я оставлял у тебя, — цело?
— Обижаешь, брат, — чуть улыбнувшись, протянул Алик. — Конечно, целое все, на кухне пылится…
Хорошо. Это хорошо, очень. Здесь у Алика накануне прошлого ареста я оставил свою алхимическую лабораторию, свой перегонный куб, баночки-скляночки-колбочки, шприцы и ингредиенты. Будет из чего сварить винт — сыворотку правды, эликсир бессмертия, философский камень.
Алик Бериев на самом деле — Али; лишняя буква в конце — уступка столичным партнерам: «Пойми, брат, Али — это как-то… слишком… очень уж… мы же не сможем в мэрии сказать: мол, так звали зятя пророка…».
Поднялся Алик два года назад, в те драматические времена, когда чеченцы и «тверские» делили площадь у Киевского вокзала. Сначала было у него два ларька, потом пять, потом — магазин, второй, четвертый — так и возник гендиректор новой торговой фирмы. Подружились мы совершенно случайно: ресторан — компания — общие знакомцы — ну, давай на брудершафт. Это уже потом я выяснил, что Алик — золотое дно; вернее, даже не он сам, а его сестра, Амина — детский врач. Рецептурный бланк с четырьмя штампами — или, как у нас говорят, терка с четырьмя колотухами — для винтового главная отправная точка, условие счастья. Я помнил еще времена, когда солутан продавали без рецепта — но тогда он был мне не нужен: вот она, вечная драма несвоевременности.
Сам Алик наркотой вроде не баловался, хотя, по-моему, имел какое-то отношение к героиновой сети — да и не мог не иметь, потому что бизнес этот, в основном, был под чеченцами. Надо мной шутил беззлобно: уверял, что сижу я на винте исключительно потому, что это наркотик для интеллигентов — нравиться он мне, разумеется, не может. Тем не менее, сынок его, четырнадцатилетний пацан, всегда был готов слетать в ближайшую аптеку за солутаном; а Амина безропотно отоваривала меня рецептами; так велел им Алик. У Бериевых можно было переночевать, можно было зайти вмазаться, если негде; у него можно было сварить.
А мне тогда было надо — именно так, по-другому не скажешь: надо было погладить и успокоить вставшую на дыбы душу; надо было выжечь из головы прибором для выжигания суку-Киприадиса; надо было прорыть новые ходы из той кротовой ямы, где я оказался. Поэтому я сразу же направился на кухню, почти ощупью пробираясь по длинному темному коридору — кто это строил, какой урод?
В углу, около окна, — я не сразу заметил его — сидел неподвижно старик, каменно замерев над пустой чашкой, полуприкрыв глаза. Широкие спортивные штаны, длинная фуфайка и вязаный жилет; седые волосы покрывала маленькая тюбетейка, руками сжимал он деревянную палку.
— Дед мой, — кивнул Алик. — Совсем плохой. Да ты не обращай внимания, делай то, что надо тебе. Он немного того…
— В смысле? — я покосился на старика: сумасшедшим он вроде не выглядел — скорее, каким-то отрешенным. Коматозник.
— Да сын у него в деле был, менты застрелили. Умер — младший, последний — дядя мой.
— Соболезную, — посочувствовал я. Алик махнул рукой:
— Да я его и не знал почти. Жена осталась и ребенок — дочка, полгода ей.
Я достал с верхних полок свое оборудование, нашел пузырек с солутаном — вроде не испортился…
— А, русская собака! — старик вдруг ожил, раскрыл глаза, голос его зазвучал резко, неожиданно — я чуть шприц не выронил. — Колоться пришел? Глаза себе выколи. Не нужны глаза, раз Аллаха не видишь!