Он поднял свою палку, угрожающе ей потряс, произнес длинную фразу на чужом языке — красиво, похоже на стих или песню.
— Это чё сейчас было? — спросил я Алика.
— А, это по-арабски, из Корана.
— Да я понял, что не по-русски. Перевести-то можешь?
Алик прикрыл глаза, вспоминая, и процитировал:
— «Будет между ними вражда… эээ… и ненависть до дня воскресения. Они зажгут огонь войны — а погасить его сможет один лишь Аллах».
— И что он имел в виду? В смысле — дед? — старик меня заинтересовал; глаза, точно пеплом присыпанные, казалось, смотрели в иной мир — и что-то там видели…
— Слухи у нас ходят… нехорошие. Говорят, через три месяца войска будут вводить. Поэтому наши все, кто знает, вывозят стариков, детей, женщин… Некоторые деньги отправляют туда…
— Какие войска, куда? Что за бред, Алик? Ты начал верить газетам, что ли?…
— Да нет, не бред, — покачал головой Алик. — Там плохо сейчас все. Дудаев хочет суверенитет, ему не дают. А оружия много…
— Умм аль-китаб под престолом Аллаха, и только он стирает, что желает, — снова заговорил старик, вставляя иностранные слова. — Мусе-таурат, Дауду — Забур, Исе ибн Мариам — Инджиль. Люди Книги! Не будет у вас на земле опоры, кроме Торы, Евангелия и того, что вам ниспослано от вашего Владыки…
— Что еще за «люди Книги»?
— Людьми Книги в Коране называют иудеев и христиан, — пояснил Алик. — Потому что у них были Писания, в отличие от язычников.
Дед вновь быстро глянул на меня. Похлопал ладонью по толстому томику, что лежал у него под рукой. Коран — ага. И снова заговорил:
— Все записано в книге. А книга — на небесах. И ни одной черты уже не сотрешь в ней.
— Так дед какую книгу имеет в виду? — вновь обратился я к Алику. — Тору или Евангелие? В какой из этих книг все записано?
— Аллах его разберет, — с досадой отозвался Алик. — Коран тоже называется Книгой…
— У каждого — своя книга, — сказал дед. Теперь он смотрел на меня в упор. — И на Страшный суд каждый придет со своей Книгой. А ты, — он обращался теперь ко мне, — придешь к Аллаху вот с этим, — тут дед поддел мой пиджак — и из внутреннего кармана выпала пухлая записная книжка — мое все, самый нужный справочник, Коран и Талмуд наркомана.
Алик вздохнул:
— Пойдем, дед, в комнату, — он, почти взяв старика под мышки, потянул его к двери. — Пойдем, посидишь там, отдохнешь.
Старик покорно пошаркал за ним — у порога резко остановился и, подняв свою палку, закричал:
— Вот с этой книгой ты и пойдешь на Суд. Вот она — твоя книга.
Алик вздохнул еще раз, легонько подтолкнул его. Ушли. Теперь можно было заняться делом. Спустя полчаса я наполнил шприц, перетянул резиновым шнуром плечо. На кухню вернулся Алик.
— Ты сейчас опять гулять уйдешь? — улыбаясь, спросил он.
— Да, наверное. Только чуть у тебя посижу сначала — ладно?
— Что за разговор, Боря, — сказал Алик. — Оставайся хоть навсегда.
Поршень скользнул вниз; а вот и она — первая волна прихода.
Потом возникло оживление; я разговорился. Долго и увлеченно беседовал о чем-то с Аликом; вспомнил о своем странном глюке.
— Тауэр, блин. Тюрьма средневековая. Представляешь?
— Не знаю, как на винте, — задумчиво проговорил Алик, — но про героин говорят, что будто бы после укола душа может путешествовать в свои прошлые жизни…