Чернокнижник (СИ): читать начало книги онлайн

— Хорошо-хорошо, — улыбаясь, ответил тот, — удачи вам.

Тип в шарфике вышел, и Владимир Мингьярович, продавец антикварной лавки повернулся ко мне.

Полностью выбритый череп, какая-то потертая блуза (художник?), правой рукой перебирает деревянные четки (я видел почти такие же, только мельче, у чеченцев). Ростом он был невысок — чуть не на голову ниже меня. Возраст — под пятьдесят? Меньше? Непонятно. Глаза узкие — киргиз? Казах? Возле правого уха шрам. Вот с кем на дело идти нельзя категорически — не человек, а сплошь особые приметы. Внезапно дошло, что не только сам неприлично пристально разглядываю киргиза (или все-таки казаха?), но и он смотрит на меня в упор, и выражение лица у него…

Странное, как минимум, для первой встречи. В глубине зрачков изумление — потрясение даже; внимание, недоверие — то, что обозначается обычно словами «не может быть!» — и тут же — готовность признать это невероятное и согласиться с ним. Узнал меня? Вряд ли — мы никогда не встречались. Или..? Да нет, точно — не встречались, я бы запомнил. Но — на всякий случай осторожно уточнил:

— Мы с вами где-то виделись?

Он улыбнулся; на секунду прикрыл глаза — будто смигнул необъяснимое, спокойно ответил:

— Да, возможно. Я, по-моему, видел вас в офисе у Константина Киприадиса? Нет?

— Ну, вообще да, я там работаю. Вы — Владимир Мингьярович?

— Угадали, — он протянул руку. — А вас как зовут?

— Горелов Борис Николаевич, — в тон ему назвался и я. — Директор… дирекции…

Я замолчал, вновь вспомнив ублюдка из кабинета Киприадиса.

Мингьярович посмотрел внимательнее, сказал вдруг:

— У основателя одной из самых известных в мире семей — Козимо Медичи — был официальный титул «отец Отечества». Тоже странновато звучит, согласны?

Мне понравилось это вопросительное «согласны?» — он точно подставлял следующую ступеньку к разговору, протягивал крючок, чтобы надеть на него рыбку-ответ.

— Да, наверное, — осторожно сказал я, надевая рыбку. И вдруг спросил — очень уж хотелось проверить свою догадку: — Владимир Мингьярович, а кто этот человек, с которым вы говорили?

— О, это известный человек, — ответил продавец-Комментатор. Мне показалось — или все же в его тоне мелькнуло пренебрежение? — Обозреватель одной радиостанции.

— Он ведь сидел?

Вопрос, разумеется, был наглым — но он ответил.

— Да. А почему вы спрашиваете?

— Хотел проверить, — сказал я. — Выходит, угадал.

— Да, — он кивнул головой. — Угадали. Но, видите ли, в нашей стране, согласно статистике, отсидели почти семьдесят процентов населения. И — поверьте — среди зэков было немало умнейших людей…

Я слышал об этом. Еще в первую мою отсидку — в Краслаге — рассказывали о «режиссере Сереже»: его посадили за «изнасилование члена КПСС»; о поэтах, писателях; один из них так достал лагерное начальство постоянными письменными жалобами на «нарушения социалистической законности», что его отправили за границу. Тюрьма любит легенды. «На стене тюремной сердце и стрела, горькая легенда до меня дошла»… Лично я заинтересовался только одной. Рассказывали, будто бы, скрываясь под чужими именами, бедовала в лагере до самой смерти Фанни Каплан, погубленная пролетарской бдительностью…

Некоторое время Комментатор молча смотрел на меня. Потом — словно задернув шторку фотоаппарата — чуть прикрыл глаза, улыбнулся:

— Заболтались мы с вами, Борис Николаевич!

— Можно просто Борис, — поспешно перебил я.

— Хорошо, Борис, — легко согласился он. — Вы мне кое-что привезли как будто…

— Да, конечно, — я протянул ему пакет, он взял его — бережно. Еще раз взглянул на меня — с пристальным, пронзительным вниманием. Не выпуская из рук сверток, спросил:

— Борис, а вы перед тем, как в Фонд устроиться, где работали? Если не секрет, конечно…

— Не секрет. Лыжи вострил.

Он поднял бровь: