Нд-а-а… Можно сказать: купил себе мужик операцию.
Печальная история имела смешное продолжение.
Профессор Пирогов даже в случае смерти больного не имел обыкновения возвращать деньги, полученные им до операции.
Спустя какое-то время после смерти несчастного далекого потомка Сталина секретарша возбуждённым шёпотом сообщила мне:
– Там приехали родственники умершего грузина… за деньгами. А Пирогов от них бегает уже второй день.
Трудно было понять эту дурацкую ситуацию: Пирогов отличался необычайной житейской смекалистостью – может быть, в этот раз у него под рукой нужной суммы денег не оказалось?
Бывали ситуации и более порнографичные. Как-то Паша Спивак вошёл ко мне в кабинет и сказал:
– Я утром ассистировал Пирогову – у нас больной на столе остался. Сейчас я шёл из реанимационного отделения по вестибюлю – там родственники умершего кричат в полный голос: «Нас здесь за наши же деньги зарезывают!»
Профессор Пирогов и из этой неприятной истории вышел сухим, как выходил он из многих других подобных историях – в умении «брать в лапу» профессору нельзя было отказать!
Умение брать… Тоже ведь элемент романтики нашей профессии – с хождением по лезвию ножа. Младшим научным сотрудникам – в этой должности я состоял при Пирогове до седых волос – больные деньги давали редко: нам в основном перепадал невинный коньячок, конфетки там… ну и природные дары – домашнего посола чёрная икра с Каспийского моря, браконьерная красная икра и красная рыба с Сахалина, домашнего приготовления виноградные вина из Молдавии, Грузии.
Основная масса пациентов хорошо разбиралась – кому нужно давать в лапу за быструю госпитализацию, за операцию и т. д. С этими пациентами и проблем не было у берущих.
Хуже, если пациент попадался невежественный: знает, что дать-то надо – а кому? От этих были бо-о-ольшие неприятности.
Отбывал я свой трехмесячный срок в поликлинике ВОНЦ СССР. Больных было много, голова шла кругом от работы по их обследованию и представлению старшему научному сотруднику или профессору для заключения по плану лечения: отвергнуть диагноз злокачественной опухоли; при подтверждённом диагнозе злокачественного новообразования неоперабельных больных нужно было передать радиологам или химиотерапевтам, а операбельных – кого отправить с рекомендацией хирургического лечения в онкологический диспансер по месту жительства, кого – госпитализировать в наше отделение.
Состояние онкологической помощи на Кавказе было ужасным, поэтому пациенты-кавказцы стремились любыми путями остаться для лечения в Центре.
После завершения обследования я вызывал больного с родственниками, сообщал о диагнозе (про рак не принято было говорить, мы пользовались нейтральными терминами типа «заболевание лёгкого», «заболевание пищевода» и т. п.) и говорил, что представлю их своим старшим коллегам, которые решают вопрос о месте проведения лечения.
Собственно говоря, эта форма беседы не содержала даже и намёка на вымогание. Потенциальный толковый взяткодатель легко мог сообразить, что сидящий перед ним младший научный сотрудник – самое последнее лицо в списке тех, которые нуждаются в подмазывании. Этому последнему лицу перепадал, в крайнем случае, свёрточек с приобретениями из ближайшего гастронома.
Во все годы моей работы онкологом в МНИОИ им. Герцена и ВОНЦ АМН СССР я руководствовался принципом – деньги брать только при выписке оперированного больного. Я обычно говорил дающему:
– Я суеверный, как и все хирурги: боюсь брать деньги перед операцией – хирургия есть хирургия, всякое бывает. Будете выписываться – тогда уж сами решите.
Это тактика лишена необходимой для обогащения житейской изворотливости – из десяти больных, предлагавших тебе деньги перед госпитализацией, только один возвращался к тебе с конвертом. Но она была наиболее безопасной формой общения с подкупающими тебя пациентами.
Как-то в один из несчастных дней в поликлинике Центра я отобрал завершивших обследование больных для представления профессору, вызвал их один за другим в кабинет и сообщил о своих планах с просьбой быть терпеливыми, поскольку профессор мог прийти нескоро. В наступившей после этой части моего рабочего дня паузе в кабинет вошёл «невежественный» родственник больного кавказца для «я хочу вас спросить кое о чём». Пока я мыл руки под краном родственничек без слов сунул мне в карман конверт.
– Я же вам сказал, что я покажу вашего брата профессору, который и будет всё решать: если больному можно сделать операцию, то его положат в Центр, а если он неоперабельный, то тут и деньгами не поможешь.
– Дарагой доктор, это я просто в знак благодарности за вашу доброту, – задержал взяткодатель мою руку, слабо пытавшуюся извлечь из кармана конверт для возврата.
Естественно, что я не возмущался:
– Да как вы смеете! За кого вы меня принимаете!!!
И сопротивлялся я слабо – при нашей нищенской зарплате было глупо изображать неподкупность. Я дал слабину – и был наказан.
Во-первых, я позволил себе подумать, что этот грузин и на самом деле благодарен мне за проведенное обследование.
Во-вторых, я и не запомнил, за какого больного из Грузии меня купили – их было в тот день несколько.
Так или иначе, всё с моей стороны и со стороны профессора было сделано по закону – некурабельному, как это выяснилось позже, больному мы порекомендовали по месту жительства симптоматическое лечение (болит – таблетка от боли, кашель – микстура от кашля, температура – укол от температуры). Но меня ведь покупали за то, чтобы я обошёл «закон». Какой закон – природы.
Через какое-то время меня вызвал к себе главный врач Центра Валерий Кондратьев (хороший и добрый парень) и дал прочитать мне письмо-жалобу больного: «…Я дал доктору Рындину сотню, а он даже и одной таблетки мне не выписал…».
169. Бедные и богатые