– Что вы сидите? Почему не оперируете больного?
– А я думу думаю…
Ну и, безусловно, в интеллектуалов по большому счёту бросать какашками будут:
– Да он просто оперировать не умеет, вот и записался в хирурги-интеллектуалы.
Всё это правда… Как говаривал экс-президент США Билл Клинтон своей Монике: «Any system cam be abused» («В любой системе можно найти дырку для злоупотреблений»).
Я очень люблю не совсем уютного для любви хирурга-интеллектуала Моше Шейна (Он почему-то настаивает на произношении своего имени Schein – Шайн. Блистательным хочет быть? – Слаб Человек…), который вывел в своей книге про «ничего не значащую жизнь за зелёной стеной» простую-и-непростую каждодневную хирургическую мысль: какого больного уже не следует оперировать?
Я этой мысли в хирургической онкологии хотел помочь разработкой алгоритма принятия решения:
– Этого больного раком пищевода (или опухолью какой другой локализации) не следует оперировать!
На что мне высокосветная мадам Надежда Блохина упрёк бросила:
– Вы хотите лишить больного одного шанса из десяти на успех!?
– Нет, я хочу предложить не зарезывать десять больных во имя спасения одного.
Ну, вот такие примерно вопросы и ответы можно найти на M&M конференции…
Среди всех российских медицинских бонз более всего мне отвратителен академик Чиссов.
Не только по той причине, что он пробил себе путь в академики частью тела, которую настоящие мужики используют по прямому назначению.
Не только потому, что он с первых дней заполучения кресла директора МНИОИ им. Герцена взял себе право ставить своё имя на первом месте в списке авторов чуть ли не под всеми публикациями института.
Более всего мне отвратительно его утверждение: «Наш народ ещё не созрел для получения правдивой информации о действительной природе выявляемого ракового заболевания», – цитата, понятно, приблизительная по расположению слов, но абсолютно точная по смыслу.
ЭТО БЫЛ ОТКРЫТЫЙ ПРИЗЫВ К ЧЕРНУХЕ в отношениях «пациент-врач»!
Ну, понятно, что такой человек никогда не признается в своей хирургической ошибке – он будет использовать весь свой академический вес для отведения критики в свой адрес. Это уже чернуха в отношениях «академик-и-все-остальные».
Способов выдачи чёрного за белое в медицине превеликое множество.
Вот, например, ныне один процветающий академик медицинская-и-большая академий на заре свой бурной хирургической деятельности пытался вешать мне на уши такую лапшу: «У меня на 20–30–40 случаев резекции рака пищевода не было ни одного случая смерти от хирургических осложнений».
«Минхерц, а больной А. от чего умер?»
«От тромбоэмболии легочной артерии – посмотри протокол вскрытия».
Что мне с ним спорить, если я знаю, что перед смертью от тромбоэмболии лёгочной артерии больной А. загибался от эмпиемы плевры?
«Минхерц, а больной Б., которого ты взял на повторную операцию по поводу выявленной несостоятельности пищеводно-желудочного анастомоза?»
«Да ты что – он умер от инфаркта миокарда! А на вскрытии – анастомоз был цел, как куколка».
Ну, понятно, что повод для повторной операции тут в расчёт брать нельзя.
С такими людьми вести медицинские разговоры бесполезно – они совершенно не заинтересованы в установлении истины. Они делают – карьеру… деньги…
Когда какой-либо медицинский педагог пишет о необходимости открытости в медицинской профессии как непременном условии развития каждого врача и медицины в целом, он ориентирован на врачей-тружеников не выше уровня заведующего клиническим отделением, факультетской кафедры, НИИ. Состоявшиеся академики – или рвущиеся в их число – сюда не включаются.
В незначительном перечне положительных сторон медицины тоталитарного режима есть два аспекта, которые, на мой взгляд, делают слабой медицину, например, ЮАР. Речь идёт, во-первых, об обязательных патологоанатомических вскрытиях; во-вторых, о возможности проследить судьбу оперированного тобой больного.
В этих условиях только честный разбор осложнений или предполагаемых причин гибели больного может помочь врачу-хирургу учиться на каждой своей ошибке.