Мы представляем из себя госпитальный комплекс – одна хорошо функционирующая часть его находится в столице провинции Лимпопо (бывший Северный Трансвааль) городе Полокване (бывший Питерсбург), а другая огромная и малопродуктивная часть расположена в чёрном таун-шипе под названием Манквенг (30 км от моего дома).
Мы обязаны дежурить в обоих госпиталях, то есть при необходимости – рулить ночью на операцию 60 км туда-и-обратного пути; особенно я ненавижу предрассветное возвращение домой – засыпаю с открытыми глазами. Поскольку я являюсь составителем списка дежурств, я просто тихо перестал ставить себя дежурным по Манквенгу. Пока народ на это внимание не обращает, но как только другие врачи заявят протест и администрация поддержит их, я, вероятно, откажусь от дежурств. Это обернётся мне потерей 100 000 рандов (около 15 000 долларов) в год, но рано или поздно это должно случиться. Пусть уж лучше рано…
Как я и предвидел, на становление моей частной практики у меня уйдут годы.
Своё знакомство с работой хирурга в частном госпитале я начал года четыре назад – профессор кардиоторакальной хирургии Лукас Мохлала (он через Интернет нашёл себе в Самаре красивую русскую татарку и взял её в жёны – сейчас у них двоё детей) приглашал меня ассистировать ему при операциях на сердце и лёгких в госпиталь Луи Пастера в Претории (я тогда ещё довольно бодро мог встать в 4:00 утра, проехать 300 км, отстоять две-три операции и вернуться живым домой) – спасибо огромное этому человеку.
Позже моему внедрению в частный госпиталь в Полокване (он называется Лимпопо Меди-клиник) способствовал первый и единственный чёрный частный хирург во всей Липоповии Тхлелане Лоуэн (три месяца назад мы стали соседями – он купил чудесный дом прямо напротив нас). У нас с Тхлелане сложились хорошие дружеские отношения; как мне представляется, я мог бы безголодно прожить только на одних ассистенциях у него в том случае, если моя собственная частная практика не сложится.
Как-то неожиданно образовалась у меня дополнительная работа хирурга-консультанта в Кутама-Синтумуле Максимум Секьюрити Призн – шикарной частной тюрьме для особо опасных преступников (110 км от Полокване), где любое мое профессиональное движение оплачивается по тарифу для частнопрактикующих врачей. За полный прошедший год при занятости 2–3 дня в месяц (были операции на преступниках в госпитале Чилидзини, что вблизи столицы Венды – городе Тохояндоу, 170 км от моего дома) я получил около 20 000 долларов – прекрасная компенсация за отказ от дежурств! Нужно только не жадничать и вовремя бросить дежурства.
Моя личная частная практика в полном смысле этого слова, то есть с больными, направленными ко мне, развивается не очень…
Во-первых, я не могу подбирать больных с улицы – они должны быть направлены мне GP. Для этого нужно не только этим Джи Пи дать о себе знать, но и наладить с ними такие отношения, чтобы отношения эти побуждали Джи Пи направлять тебе больных с хирургическими проблемами. Последнее не очень просто в обществе, традиционно разделённом, как минимум, на три основные группы – «чёрные», «мусульмане» и «белые». Больной определённого цвета хочет лечиться только у доктора своей масти. Какие-то крохотные подвижки в этом направлении у меня есть.
Во-вторых, образовался чёрный Джи Пи доктор Читати (он даже не Джи Пи, а специалист-терапевт – этого россиянину уже никогда не понять) – он хоть и направляет своих больных с торакальными проблемами ко мне, но основную массу с проблемами общей хирургии направляет моему другу Тхлелане Лоуэну. В ответ я приглашаю доктора Читати, специалиста по терапии, для ведения в ICU (отделение интенсивной терапии) моих тяжёлых больных после торакальных операций.
В-третьих, мой бывший студент Питер Шуленберг, купивший частную Джи Пи-практику за 1 200 000 рандов (где-то 150 000 долларов) в 50 км от Полокване, присылает мне своих редких хирургических больных. В ответ на это я должен приглашать его давать наркоз этим больным или, если операция слишком сложна для его анестезиологического опыта, приглашать его на роль ассистента.
В-четвёртых, помогает мне больными кубинский хирург-ортопед Раул Калокечи, успешно натурализовавшийся в ЮАР через женитьбу на местной индийской девушке. Рауль сдал экзамены на полную регистрацию его Медицинским Советом ЮАР в качестве Джи Пи и купил с помощью приданого своей жены за 1 500 000 рандов (примерно 200 000 долларов) Джи Пи-практику в самой оживлённой (и самой криминальной!) части Полокване.
Рауль не владеет анестезией, но я должен платить ему приглашением его для ассистенции или же приглашением его жены, физиотерапевта, для физиотерапии моих больных после торакальных операций. Если Раулю попадаются ортопедический больной, он приглашает меня на роль ассистента.
Перечисленные «во-первых», «во-вторых» и «в-третьих» представляют собой частные примеры из сложного, скрытого от общих глаз механизма сотрудничества Джи Пи и хирурга.
В Кутама-Синтумуле – тюрьме для особо опасных преступников – я обратил внимание на отсутствие оружия у охранников. После года работы там я, наконец, осмелился спросить служащего, провожающего меня до тюремного госпиталя от пропускного пункта с множеством проверок-ощупываний и автоматических стальных дверей:
– А где ваше оружие?
Не шибко образованный на вид малый мне ответил:
– А мы не имеем оружия. Мы стараемся работать с заключённым словами. Мы боремся за Южную Африку без оружия.
Я чуть не присел от изумления:
Well, really, I don’t like this country – I just love it.
Где тот российский тюремный доктор, который на волнах Русского Суржинета подвизается в роли еврея-антисемита? Хочу спросить его:
– Коллега, в вашей тюряге пользуются «работой словом» с заключёнными?
Первый раз по поводу «улыбаться-не улыбаться» меня щёлкнули по носу в Свазиленде. Американские миссионеры меня просто достали своими «полный-рот-здоровых-зубов» улыбками со стандартным вопросом нараспев:
– Ха-а-а-ай! Как у вас дела? Когда приедет ваша жена?
И я с раздражением стал жаловаться филиппинскому доктору Мэри Нашинэлес:
– У нас в стране говорят, что э-э-э… что-то вроде – «если человек улыбается без причины, значит у него что-то плохо с головой».
Филиппинка с очаровательной улыбкой парировала мой наскок:
– А у нас говорят, что если человек не улыбается, значит у него что-то плохо с головой.
Не один раз я нарывался примерно на такую ситуацию: я мчусь по коридорам госпиталя с мыслью «врезать» сёстрам за… ну, скажем, за то, что они не проследили за проходимостью трахеостомической трубки, и больной, над которым мы работали более недели в операционной и в реанимации, помер от асфиксии.
На таком взводе с большими оборотами влетаю в палату:
– Сестра, скажите, пожалуйста, почему…