Профессор Копли едет смотреть больного.
– Я тоже еду, Рональд.
В моём присутствии в госпитале по данному поводу нет никакой необходимости, но мне просто хочется пообщаться с Яном Копли. Ян пишет мемуары под загадочным названием «Serendipity», для апробации которых я предложил ему создать его собственный ЖЖ:
– Ян, я могу тебе гарантировать, что первый кусок твоего творения пробегут глазами не менее сотни экс-русских американцев и израильтян – а это очень требовательная публика.
Эпидуральная гематома – скопление крови сразу же под сводом черепной коробки; при определённых размерах гематомы и клинических проявлениях требует экстренного проникновения под крышку черепа и удаления. Мне нравятся эти операции, которые я сам впервые стал делать в Свазиленде 15 лет назад.
В Лимпопо в первые годы моего пребывания травмы головы полагалось отправлять в наш головной госпиталь в Га-Ранкуа (Претория), но нередко в приёме больного отказывали по причине перегруженности – тогда мы, общие хирурги, оперировали этих больных сами. Позже у нас появились нейрохирурги, и они стали выполнять эти операции здесь. Но нейрохирургов у нас не хватает для покрытия всех ночных дежурств в течение месяца, поэтому заведующий нейрохирургическим подотделением выпустил ордонанс[55], предписывающий общим хирургам оперировать травмы головы. Речь идёт не о сложных нейрохирургических операциях, а об удалении внутричерепных скоплений крови, когда промедление с операцией в несколько часов грозит гибелью больного. Против этого выступили подрабатывающие у нас дежурствами частные хирурги: – Одно дело – общему хирургу оперировать травму головы при отсутствии в городе нейрохирурга, другое дело – нетренированному в нейрохирургии врачу оперировать таких больных только потому, что госпитальное начальство не хочет платить нейрохирургам за переработку. В случае развития каких-либо осложнений ни один суд не примет от меня оправдания – «у меня был такой приказ администрации».
Но частные хирурги – жители этой страны, которые финансово вполне перенесут увольнение, а нам, нищим иммигрантам, особенно дискутировать не приходится. Нам просто нужно молиться, чтобы до суда дело не дошло. Уже сейчас Саша Опарин, один из моих «айболят», выполнил свою первую краниотомию – приобщился, так сказать, к манипуляциям на святая святых творения Всемогущего Создателя.
Особенность оказания помощи больным с тяжёлыми травмами головы – частая необходимость госпитализации их в отделение интенсивной терапии (ICU): при определённых показателях шкалы Глазго эти больные нуждаются в интубации трахеи и искусственной вентиляции лёгких.
Это очень непросто, поскольку, во-первых, в ICU нашего Полокване-госпиталя всего шесть мест с лёгочными «вентиляторами». Во-вторых, при крайне низких показателях шкалы Глазго наши нейрохирурги не рекомендуют госпитализировать в ICU:
– Эти больные не имеют никаких шансов на выживание в полном смысле этого слова – у них полностью умирает кора головного мозга. Если подключить их к аппарату «искусственное лёгкое» и кормить через назогастральный зонд, то молодое сердце может биться очень долго, но это не человеческая жизнь – это вегетативное существование. Такого больного по социальным причинам очень трудно будет снять с аппарата – не всякие родственники это поймут правильно…
Упомянутой особенностью человеческого тела продолжать вегетативно жить после смерти головного мозга умело пользуются частные нейрохирурги при полной молчаливой поддержке частных госпиталей. Как? Очень просто: за один день пребывания в ICU частный госпиталь посылает в медицинскую страховую компанию счёт на 5000 рандов (1 доллар США = примерно 6,5 ранда), а лечащий врач (нейрохирург) – на 300 рандов.
Как-то меня вызвали в приёмное отделение к парнишке, сбитому автомашиной. На КТ-плёнке диффузное поражение мозга – мне оперировать нечего. Шкала Глазго 3/15 – никаких надежд. Прибывают родители – отец, врач одного из отдалённых госпиталей нашей провинции, и мать, медицинская сестра. Н-да-а-а, положение…
– Ситуация очень плохая… – начинаю я, – дайте нам час-два для реанимации, после чего мы вновь оценим состояние его центральной нервной системы – иногда наступает улучшение.
Мои слова были чистой правдой – никогда не следует выносить заключения о смерти мозга больного с травмой головы без реанимационных мер. Последние направлены на обеспечение поступления к головному мозгу достаточного количества крови, а с нею, прежде всего, кислорода. Два часа прошло – никакого улучшения.
– У меня для вас нет ничего утешительного. Помещение мальчика в ICU только продлит вашу душевную агонию. У меня есть два пути доказать, что моё заключение ошибочно: первый – позвонить в наш головной госпиталь в Га-Ранкуа, второй – пригласить за ваш счёт частного нейрохирурга.
Дежурный нейрохирург подтвердил мои слова. Вызываем нейрохирурга из частного госпиталя. Тот чует запах денег:
– Да, конечно, мальчика нужно положить в ICU.
Я не противился – у меня не было никаких шансов.
Мальчик умер через 6 часов искусственной вентиляции лёгких…
131. Хирурги и другие убийцы в белых халатах: хирурги и медицинские сёстры
Тут вот на одном из сайтов натолкнулся на перепечатку из дискуссии в Russian Surginet на тему: Медицинские сёстры.
Это фрагмент послания какого-то хирурга по поводу работы медсестёр на Западе.
В самом начале разговора о среднем медицинском персонале [будем именовать их ниже по русской традиции «сёстрами», хотя в Африке среди них очень много мужчин, к которым обращаются не «brother» («брат»), а «nurse» – «средний медицинский работник»] следует отметить, что очень часто врачи пытаются прямо или косвенно свалить свои собственные профессиональные ляпсусы и проколы на медицинских сестёр. При всех недостатках российских ли, африканских ли сестёр ответственность за больного лежит на враче и только на враче – в данном труде имеются в виду хирурги.
Если какой-то хирург заявляет, что его больной умер после плановой операции к утру следующего дня по «вине сестёр», скажите ему:
– Вы должны предвидеть, что у вас такие сёстры. Или не делайте таких операций в данном госпитале, или сидите около больного. Вас никто не тянет насильно делать столь рискованные операции в этом госпитале.
Спектр деятельности среднего медицинского персонала в Африке настолько разнообразен и сложен, что я просто уверен, что далеко не каждый российский доктор сможет справиться с работой некоторых из них. А поэтому я позволю себе усомниться в том, что любой российский врач «на худой конец» может работать в «дальнем забугорье» медсестрой в расчёте на безбедное существование на сестринскую зарплату.
Мне достаточно сказать, что за время моего пребывания в Свазиленде я оперировал больных, которым общую анестезию и эндотрахеальную интубацию проводили… специально обученные сёстры. Я не берусь судить о том, сколько процентов врачей России никогда не держали в руках интубационную трубку, но догадываюсь, что мало кто имеет о ней представление. До настоящего времени я просто пасую перед знаниями специально подготовленных сестёр отделения интенсивной терапии.
А акушерки? Во всех случаях мои кесаревы сечения (а их мною сделано не менее сотни) были выполнены по показаниям, определёнными чёрными акушерками. Для многих российских врачей в пальцевом влагалищном исследовании больше эротического и мистического, нежели медицинского. До гробовой доски не забуду заключение по такому исследованию: «…влагалище тёплое, влажное и глубокое». Да и не всякий российских хирург пройдёт тестирование для получения должности операционной медицинской сестры – кто из нас знает все названия инструментов?
Основа ложного представления россиянина о медсёстрах базируется на представлении о том, что «сестра – помощник врача». Да ни фига подобного! У врача – своя работа, у сестры – своя. И россиянам следует «проглотить» тот факт, что зарплата очень хорошей сестры вполне может быть поболее зарплаты молодого врача.
Ну, а кто может плохо сказать про наших российских медсестёр? В рожу ему можно было бы плюнуть. Особенно, если вспомнить, что на всех застольях с халявным коньячком мы всегда за них пили. И любили их – в прямом и переносном смысле.
[55] Ordonnance (франц.) – постановление, положение, предписание, инструкция.