Да только не об этом речь. В моём «послужном списке» есть запись о работе санитаром в больнице (это было приёмное отделение Первой градской больницы г. Москвы), два сказочных года в медицинском училище № 19 в Потешном переулке, что у Матросского моста неподалёку от Преображенки в Москве, о заключительном этапе моего среднего медицинского образования – учёбе в армейской школе военных санитарных инструкторов в Риге. Работал фельдшером-лаборантом в разных медицинских лабораториях – ужом, можно сказать, вползал в медицину и видел работу среднего медицинского персонала изнутри.
Первый контакт с «ихними» сёстрами в Анголе впечатления не произвёл – присутствующие здесь же наши девушки по всем параметрам работали лучше. Но ведь нужно учесть, что наши сёстры работали за деньги, да ещё за очень большие деньги, пользуясь услугами специального товарно-продуктового магазина, а местные медицинские братья и сёстры – за гроши, перебиваясь, кто как может, включая воровство лекарств и подпольную лечебную деятельность (инъекции не очень хорошо прокипячёнными шприцами одноразового пользования, аборты)…
Особое положение занимают (занимали?) медсёстры из числа католических миссионеров – некоторые из них были молоды и красивы настолько, что просто язык не поворачивался называть их монашками. Этот народ работал с потрясающей самоотверженностью – они действительно были «не от мира сего»; надеюсь, что где-то они ещё работают (правительства многих стран позакрывали церковные школы-госпитали-миссии). Из меня прямо-таки прёт: «Расскажи про Донуту! Расскажи про Донуту!», хотя рассказ про Донуту был бы более уместен в разделе «Христианская церковь в Африке».
Прежде всего, нужно сказать пару слов о сестре Кармэн, католичке из Испании, работавшей в отделении интенсивной терапии университетского госпиталя Америко Боавида в Луанде, где я с ней и познакомился в 1982 году. Сестра Кармэн жила вместе с небольшой группой других женщин-миссионеров в небольшой миссии при упомянутом госпитале. Часовня миссии принимала для молитвы по утрам и вечерам женщин из соседних с госпиталем трущоб, а днём одни миссионеры занимались катехизисом с детьми, другие помогали в уходе за тяжёлыми больными в госпитале.
В мой второй приезд в Луанду в 1991 году мне было приятно встретить сестру Кармэн в университетском госпитале Жозина Машел (госпиталь Америко Боавида был на капитальном ремонте). Сестра Кармэн не просто работала – она жила госпиталем. Я пошутил как-то:
– Удивительное поле единения врачей из коммунистических стран и сестёр-католиков.
Вторым стоиком была сестра Доминик – маленькая сухонькая управляющая монастыря кармелиток, располагающегося бок о бок с госпиталем Жозины Машел.
Эта парижанка знаменита уже тем, что 20 лет назад французский хирург открыл-закрыл её живот, а после операции напутствовал её словами «Вам осталось жить не более года»[56].
Сестра Доминик останется в моей памяти добрым ангелом – она приютила в монастыре оперированную мной по поводу рака молочной железы нашу женщину-врача, которую совковые власти пытались в 1991 году выпихнуть в уже опять не очень сытый Ленинград. Надеюсь, что ангольцы будут помнить её работу по уходу за пациентами и по оказанию помощи больным, которые мало чего могли получить в госпитале, разорённом проблемами гражданской войны и коррупцией прокоммунистического режима Анголы.
Ну, и, наконец – Донута… Донута, красивая плотно сбитая, живая, с озорными глазами полька, жила вместе с другими женщинами – католическими миссионерами, в хорошо устроенной католической миссии неподалеку от Луанды. Миссию возглавлял молодой польский священник отец Андрей, который сам вместе с другими мужчинами-миссионерами жил при костёле в нескольких километрах от женской миссии. В саду костёла работал священник из Словакии. Мужчины были из Италии, откуда-то из Латинской Америки, с Филиппин… Я как-то напросился в гости к миссионерам – меня приняли после обеда с обязательной ночёвкой. Сначала Донута повезла меня на свой участок работы – в лепрозорий.
Посещение этого места и было основной причиной моих постоянных приставаний к Донуте:
– Донута, когда ты меня пригласишь к себе? В далёкой юности я мечтал работать врачом лепрозория.
И вот мы приехали…
Кучка разрушенных войной и разворованных (с выворотом дверей и оконных рам) каменных строений с прокопчёнными стенами: их обитатели – больные с запущенными формами проказы – разводят на полу огонь для приготовления пищи и согревания в ночном холоде. Проходим мимо одного строения. В пролёте выжженного окна на зов Донуты появляется прокажённый с вывернутыми болезнью наружу веками – он принимает позу средневекового святого с устремлёнными к небу незрячими белками глаз, поднимает культяшки своих кистей вверх и начинает что-то читать на кимбунду, языке второй по численности народности Анголы.
– Это «Отче наш», – просвещает меня Донута.
У меня была с собой камера, которой я снимал всё в те два дня – этот прокажённый, читающий «Отче наш», получился потрясающим. Проходим в такого же состояния небольшую церквушку, где собрались ожидающие нас для совместной шестичасовой молитвы прокажённые. Хоровое пение прокажённых в разорённой церкви специально для посетившего их русского врача – потрясающая минута. Я снимал, а у меня слёзы из глаз лились и тогда, и сейчас при одном воспоминании.
Донута проводит меня в единственное запирающееся небольшое здание с медикаментами.
– Лекарства для лечения прокажённых поставляют католические учреждения из Европы, США… Ко мне приезжают иногда чиновники из министерства здравоохранения – для контроля. Однажды я краем глаза заметила, что во время моего объяснения методов лечения больных проверяющей рукой за своей спиной грабастал и складывал в карман медикаменты.
Потом меня пригласили на общий ужин в женской миссии. Принимали нас очень милые – я даже назвал бы их красивыми – и вполне живые женщины из Аргентины, Филиппин, Польши, Португалии… В конце ужина отец Андрей, а потом аргентинка пели под гитару – некоторые песни поддерживали все присутствующие. Поздним вечером мы вернулись в мужскую часть миссии, где на крыше под непривычным для нас обоих звёздным небом мы проговорили с отцом Андреем за жизнь под бутылку хорошего виски и чёрного сигарного табака кубинских сигарет Populares.
Однако уже в Свазиленде я столкнулся с совершенно иными «сёстрами» – у них там иной статус. Я на этом их особом статусе себе чуть голову не сломал – хорошо, что вовремя остановился в своих схватках с «сёстрами». Это меня спасло от неприятностей при переезде в ЮАР.
В прошлом государственные госпитали ЮАР в основном управлялись сёстрами – понятно, что речь идёт не о больших университетских госпиталях, а о периферийных, где лечились и лечатся подавляющее большинство больных ЮАР… да и любой другой страны.
Врачи (частные) пользовались услугами государственных госпиталей только для операций и госпитализации больных, у которых не хватало средств на оплату пребывания в частном госпитале.
Да и большинство частных госпиталей (опять же речь не идёт о гигантах госпитального бизнеса) – это скорее «сестринские дома», куда те же частнопрактикующие врачи приходят для выполнения операций, диагностических процедур, навещают госпитализированных ими больных из своих частных кабинетов.
Этим и определяется тот совершенно непонятный на первых порах для меня факт, что под одной и той же госпитальной крышей «институт медсестёр» функционирует совершенно независимо от «института врачей». Сёстры знают свои права и обязанности, и даже более – они постоянно готовы отхватить побольше прав у врачей и переложить на свои плечи неприятные обязанности.
До сих пор мне трудно «проглотить» тон обращения-требования сестёр в операционной (поубивал бы их за этот тон!):
– Доктор, фиксируйте к столу металлические стойки. Доктор, помогите нам поменять бельё (сраное-гнойное-кровавое) под больным. Доктор, давайте переложим больного с операционного стола на каталку.
При анализе ситуации нужно учесть присутствие в операционной трёх-четырёх здоровенных чёрных коров, у каждой из которых обхват плеча больше моего бедра. А вес «замученных апартеидом» больных очень часто выходит за сто килограмм.
Поначалу у меня внутри всё переворачивалось от возмущения:
– Хорошо, я сделаю всю эту работу, а вы будете оперировать больного, ага?
[56] Я совсем не хочу сказать на основании этого примера, что врачи-онкологи часто ошибаются в подобных прогнозах. К сожалению, не столь часто. В данном случае речь идёт, скорее всего, о диагностической ошибке – интраоперационной или даже морфологической; у меня самого есть такие редкие наблюдения. Но не исключено, что мы имеем дело с редким случаем самопроизвольного рассасывания опухоли и самоизлечения больных – это, говорят, описано было в литературе. Ну, известный пример с А.И. Солженицыным. Я таких чудесных случаев не встречал. Нужно ли верить в подобные чудеса? Думаю, что если ничего другого нет под рукой, то почему же и не верить?