История крестовых походов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Крестоносцы начали осаду большого города очень небрежно, ограничиваясь сначала тем, что заняли позицию на прекрасной равнине Оронта в виду расположенных там башен и крепостных стен. Норманны и северные французы расположились на восточной стороне, лотарингцы и провансальцы — на северной, на других сторонах не было поставлено даже сторожевых отрядов. К этому прибавилось еще то, что после трудностей прежних битв и переходов все войско с восхищеньем, но и с крайне легкомысленной невоздержанностью наслаждалось богатством райской местности, и поэтому ему скоро стала угрожать крайняя нужда. Баги-Зиян, как только заметил глупость своих противников, самым удачным образом ею воспользовался. Его легкие войска выходили из города со свободной стороны и постоянно беспокоили набегами христианский лагерь и по временам делали невозможным подвоз съестных припасов. Тогда нужда дошла до голода и в то же время зима напомнила о себе сильными бурями и бесконечными ливнями. Как всегда в подобных случаях, в христианском лагере, кроме того, появилась эпидемия, жертвою которой во всех частях войска пала седьмая его доля. Неудивительно, что дисциплина войск ослабела и небезопасно распространялось безнадежное настроение.

Но эти беды еще можно было преодолеть, если бы только сделанные вначале ошибки были исправлены. Необходимо было прежде всего обеспечить правильный подвоз и достаточно обложить город. Относительно первого главным образом помогли дружественные связи с армянами, которые мало-помалу доставили необходимейшее продовольствие; обложение города также было мало-помалу достигнуто, когда вокруг него на главнейших пунктах расположили укрепления. Так, прежде всего на востоке, где, по желанию Боэмунда, была занята господствующая горная вершина и снабжена башней; затем к северу от Оронта, чтобы запереть мост, который был переброшен через реку с северо-западного угла города и который до сих пор представлял осажденным самое удобное положение для того, чтобы различным образом беспокоить христиан; и наконец, на крайнем западе, где Танкред вдали от товарищей, но на опасном посту именно чувствуя себя в своей стихии, утвердился в развалинах монастырских зданий и оттуда неутомимо наблюдал за всей горной окрестностью и этим успешно закончил блокаду Антиохии.

Постройка упомянутого второго укрепления перед мостом через Оронт сделала притом еще шаг вперед. Потому что рядом с рыцарским войском, за действиями которого мы до сих пор следили, с некоторого времени стали появляться другие отряды пилигримов. Это были моряки с далекого севера, с немецких, французских и английских берегов; кроме того, генуэзцы, за которыми скоро должны были прибыть пизанцы, частью настоящие крестоносцы, но частью бездомные искатели приключений, даже не пользовавшиеся хорошей славой морские разбойники. Когда великое рыцарское войско изнутри Малой Азии приблизилось к берегам Средиземного моря, то подошли целые флоты таких людей. Уже в Киликии Бальдуин и Танкред нашли в них поддержку; а когда предположено было сооружение замка у моста, то одна эскадра расположилась на якоре в бухте св. Симеона, в конце долины Оронта, команда ее казалась пригодной, чтобы помочь при постройке крепости. Боэмунд и Раймунд повели их сюда, но по дороге на них напал сильный отряд Баги-Зияна. Чтоб отомстить за это, поднялся весь христианский лагерь и началась всеобщая битва, которая, особенно благодаря сильному натиску Готтфрида и его лотарингцев, окончилась кровавым поражением неприятеля. После этого осажденные уже не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы в открытом поле принять сражение с христианами.

Между тем сирийские эмиры сделали несколько попыток выручить Антиохию. Сначала, исполняя этим надежды Баги-Зияна, поднялись с большими силами князья дамасской партии, в конце 1097 года, но на дороге и еще далеко от их цели они натолкнулись на христианское войско, в 30.000 человек, которое Боэмунд и Роберт Фландрский вывели из Антиохии, чтобы собирать продовольствие. 31 декабря произошла кровопролитная битва, в результате которой сельджуки, хотя едва побежденные, не рискнули идти дальше и даже совсем отказались от своего предприятия. Затем через несколько недель Ридван Галебский и его друзья, поддаваясь все возраставшему возбуждению магометанского мира, произвели нападение, но не с большим успехом, чем его предшественники. Потому что, когда их войско достигло долины Оронта, 9 февраля, оно было храбро встречено крестоносцами и вынуждено к отступлению, особенно хорошо рассчитанным отпором Боэмунда и его отряда. Но после того как эти отдельные попытки освобождения были отражены, князьями пилигримов было наконец возвещено, что один из самых сильных сельджукских эмиров, Кербога Мосульский, по поручению султана Баркьярока, произвел обширные вооружения в неприятельских областях и приближался теперь с востока с почти бесчисленным войском. Если бы оно подошло к Антиохии прежде падения города, то христианам едва ли могло оставаться что-нибудь кроме почетной погибели.

Здесь решил вопрос Боэмунд. Антиохия давно была целью его стремлений, и с некоторых пор он уже делал приготовления к тому, чтобы обеспечить за собой будущее владычество в этом городе. Высокопоставленного византийского офицера Татикия, который до сих пор сопровождал крестоносцев и был представителем интересов императора Алексея, он удалил из лагеря, напугав его лживыми предостережениями о дурных замыслах остальных князей; а всех этих князей, за исключением графа Тулузского, он хитрым отказом принимать дальнейшее участие в войне, если ему не будет обеспечено вознаграждение, довел до обещания передать ему впоследствии Антиохию. Кроме того, ему удалось приобрести сторонника и внутри осажденного города. Потому что, хотя Баги-Зиян оказал большие услуги своим подданным как неустрашимый воин, но благодаря своей грубой суровости не мог рассчитывать на прочную верность их. Один армянский ренегат, Фируз, командир угловой башни на западной стороне города, чтобы отомстить насилие, сделанное над ним эмиром, решился сдать город христианам и поэтому обратился к Боэмунду, который казался ему настоящим предводителем всего крестоносного войска. Норманн с радостью вошел в сношения с армянином и объявил своим товарищам князьям, что может открыть им город, но что сначала они должны еще раз подтвердить, что ему будет принадлежать господство. Против этого некоторое время возражали, указывая на то, что ленная присяга, данная императору, не согласовалась бы с таким распоряжением относительно Антиохии. Тогда Боэмунд сделал вид, что отказывается от дела, и ждал с ледяным спокойствием до тех пор, пока не стали доходить вести, какую громадную силу собрал эмир Мосульский и как уже близко он подошел, и до тех пор пока вследствие этого князья единогласно и даже без возражений со стороны графа Раймунда, не подтвердили, что он получит Антиохию, если выведет их из этого тяжелого положения.

Как только это было решено, Боэмунд приступил к делу. Вечером 2 июня 1098 года он вывел часть своего войска в горы и далекими обходами в течение всей ночи привел свой отряд к подножию башни, где начальствовал Фируз. На заре сам князь поставил штурмовую лестницу. Его воины поднялись наверх и ворвались в город. Снаружи товарищи сделали самое яростное нападение. Сельджуки, взятые совершенно врасплох, оказали мало сопротивления. Скоро были открыты ворота; бегство, убийство и преследование неистовствовало по всем улицам; Баги-Зиян бежал через небольшие ворота, но был открыт в горах и убит; только его сын, Шамс-Эддевлет, собрал несколько тысяч человек, пробился с ними в цитадель, и удерживал этот важный пункт, несмотря на отчаянные штурмы, которые Боэмунд тотчас направил против него.

Масса войска мало беспокоилась этой неполнотой успеха и той ужасной опасностью, которая грозила с востока. Жители завоеванного города, которые не были христианами, все были перебиты и дома их дочиста разграблены. Немногие запасы, которые еще оказались после долгой осады, были уничтожены в диких пирах. Никакой княжеский приказ не мог усмирить буйствовавших.

Борьба с Кербогою мосульским

Через три дня прибыл Кербога. Он привел с собой 300.000, по другим сведениям даже 600.000 человек и мог бы давно уже прибыть к Антиохии, если бы, ошибочно понимая свою главную задачу, не пытался взять сначала Эдессу. Здесь граф Бальдуин оказал ему храброе и искусное сопротивление и те три недели, которые сельджуки бесполезно провели под стенами месопотамской крепости, быть может, спасли христианское войско при Антиохии. Но и теперь еще вопрос, не был ли уже близок последний час крестового похода?

Потому что Кербога со своими более сильными войсками так обложил город, что христиане ни с какой стороны не могли доставать продовольствия и им снова близко грозила самая крайняя нужда. Когда это было достигнуто, эмир 9 июня начал нападение, направив одну часть своих войск из цитадели внутрь Антиохии, а другую на восточную сторону крепости. Но при этом он не достиг никакого большого успеха, потому что крестоносцы тем временем вернулись к порядку и дисциплине, прикрыли город против цитадели как бы живой стеной, а на западе энергическим натиском прорвали линии осаждающих. Правда, в этом последнем месте сельджукам удалось опять соединиться, победоносно пройти вперед и даже проникнуть в самый город. Но скоро они увидели здесь ту же стену, как перед цитаделью, и должны были при больших потерях отступить.

Когда при этом оказалось ясно, что в этих пилигримах было еще чрезвычайно много мужества и силы, Кербога переменил свой образ действий. Он расположил главную часть своего войска в безопасном отдалении, на северном берегу Оронта, на западе от города, при этом поддерживал осаду отдельными отрядами и нападал, на христиан только с верху цитадели, но зато неутомимо, непрерывно и всегда со свежими войсками. Он надеялся таким образом, без собственной опасности, утомить страшных противников голодом и постоянным стеснением на их самом уязвимом пункте и наконец их одолеть. План был хорошо задуман и, казалось, должен был привести к победе, потому что нужда дошла в Антиохии до невыносимой степени. Голодавший народ с неистовой жадностью бросался на самые отвратительные вещи, если только они казались съедобными: траву, древесную кору, подошвы, панцирные ремни; падаль павших животных казалась при такой нужде драгоценнейшим кушаньем. При этом приходилось непрерывно биться в виду страшной цитадели, защищаться усталыми руками от хорошо накормленных и ежедневно обновлявшихся врагов. Это положение они выносили некоторое время с невероятной стойкостью; страшно было иногда видеть, говорит очевидец, как среди свалки кто-нибудь из сражавшихся падал, не раненый, а от истощения сил, засыпал и, если его не поражал меч врага, проснувшись, снова бросался в битву. Бесспорно, в эти дни пилигримам пришлось вытерпеть больше и сражаться с большим геройством, чем в какое-либо другое время всего крестового похода. Но не все были так мужественны. Иные отчаивались в деле христианского мира и переходили к неприятелю. Другие на веревках спускались ночью со стены, старались в тайном бегстве добраться до морского берега и там найти спасение, которое казалось им уже невозможным в Антиохии. Сначала таких беглецов — их называли веревочными бегунами — было немного и все это было простые люди; мало-помалу они стали бегать целыми отрядами, среди которых были известные рыцари и знатные господа. К числу их надо отнести даже одного из князей войска, графа Стефана Блуаского. Правда, он еще до занятия Антиохии ушел из лагеря единоверцев к берегу, потому что уже тогда впечатление всеобщей опасности овладело его слабым духом. Теперь же для него все кончилось: он торопился сесть на корабль и отправился в Малую Азию, так как здесь, в Сирии, по его мнению уже все было потеряно. Эти дурные примеры мало-помалу действовали разлагающим образом на все войско. Вдруг по городу разнесся слух, что все князья намериваются бежать. Тотчас толпы в диком смятении бросились к воротам, разразилось бы окончательное бедствие, если бы епископ Адемар и Боэмунд не остановили и не привели в себя бушевавших людей.

Но крайняя нужда производила и другие страстные настроения. Голодавшие и страдавшие молились с возраставшим возбуждением, доводили себя до небесных видений и находили утешение в явлениях всех святых, Святой Девы Марии и самого Иисуса Христа. Однажды простой провансалец Петр Бартоломей пришел к графу Раймунду и заявил, что святой Андрей показал ему копье, которым было прободено тело Христово на кресте; оно зарыто в церкви Петра в Антиохии, и, владея им, можно будет освободиться от всех бед. Граф, склонный ко всему мистически-аскетическому, послушал этого человека. Велено было очистить церковь, двадцать человек копали целый день; наконец вечером — потому что копье надо было найти — оно было найдено глубоко запрятанным в землю неподалеку от ступеней главного алтаря.

Подобные вещи снова опять оживляли надежду на спасение. Но к решительной битве должны были привести не мечтания фанатиков, но спокойная твердость мирского благоразумия. Князья назначили Боэмунда на 14 дней главным предводителем войска с неограниченной властью. Боэмунд прежде всего обуздал неповиновение войск, приказав у некоторых отрядов, которые опять вдруг в упадке мужества отказались от битвы, поджечь их квартиры, причем более 2.000 строений обратились в пепел. Затем, он приготовился сделать вылазку со всеми силами, на победу или на погибель. Потому что ничего не оставалось: или выгнать и разгромить врага вне крепости, или внутри ее умирать с голоду. Боэмунд озаботился о плане битвы; ярость воинов была усилена молитвой и постом; но лошадей заботливо накормили.

Прежде чем выступить в бой, были посланы к Кербоге послы, чтобы склонить его к миролюбивому отступлению. Эмир сурово отвечал, что оставляет только выбор между обращением в ислам или смертью. С этим был брошен жребий, но он выпал для христиан благоприятнее, чем они могли ожидать. Потому что они могли располагать не более как 150.000 изнуренных воинов, часть которых должна остаться в городе для прикрытия от цитадели, а противник был в несколько раз сильнее; между тем старое расстройство сельджукского мира снова сказалось и здесь. Под знаменами Кербоги находились Ридван Галебский и Декак из Дамаска и сеяли раздор; эмиры и старейшины племен ссорились друг с другом и все сильное вооружение Востока было уже близко к тому, чтобы разрушить самого себя. К этому присоединилось то, что Кербога высокомерно не хотел видеть этих недостатков собственного войска, а христиан считал уже неспособными к серьезной борьбе.

Поэтому, когда утром 28 июня крестоносцы вышли на битву, эмир дал им беспрепятственно перейти мост через Оронт и занять на северном берегу позицию против него. Быстрый удар на двигавшиеся колонны, быть может, сразу обеспечил бы ему победу, но он не видел для себя надобности в этом. Только тогда, когда три четверти крестоносного войска широким фронтом начали нападение, сельджукский отряд на хороших лошадях старался зайти к ним с фланга и тыла, но был здесь твердо встречен Боэмундом и после горячей битвы обращен в бегство. Это оживляющим образом подействовало на наступательное движение христианского фронта и так как одновременно с этим в магометанском войске внутренние ссоры кончились всякого рода неурядицами, то эмиру мосульскому не оставалось ничего больше, как скорее отдать приказ об отступлении. Во время этого отступления сильная армада совсем рассеялась; богатый лагерь ее доставил победителям громадную добычу и, освободившись от ужаснейшей опасности, они чувствовали себя легче и лучше, чем сами могли надеяться даже в смелых мечтах.

Во время всех этих битв за Антиохию, или даже с самого начала крестового похода, среди крестоносного войска нашлись прилежные перья, которые старались изобразить черта за чертой ход событий. Мы обязаны им не только рядом простых и правдивых рассказов, которые имеют неоцененное достоинство для изучения истории того времени, но, кроме того, литературными произведениями еще другого рода. Потому что страстное возбуждение, в котором с самого начала находилась огромная масса пилигримов и которое еще возросло в течение войны, с ужасающей силой подействовало на головы рассказчиков. Им казалось как бы чудом, что они жили теперь на далеком Востоке, среди магометан, в роскоши сирийского ландшафта, вчера еще в смертельном бедствии, сегодня — спасенные и обеспеченные блестящей победой. Спокойное наблюдение пропадало; деятельность фантазии выступала на первый план и скоро густая ткань саги окутала всю историю крестового похода. Героические подвиги, свидетелями которых они были, баснословно преувеличены; к ним придумывались новые и все они связывались с именем того крестоносного князя, к отряду которого принадлежал рассказчик. Так возникла слава Готфрида и Гуго, Раймунда и Роберта, которой они не заслужили, несмотря на всю свою храбрость. Рядом с этим были выдуманы происшествия, которые не имели почти никакой связи с действительными событиями, как, например, трогательная сага о датском королевиче Свене, который будто бы после ухода великого крестоносного войска из Никеи двинулся через Малую Азию со своею невесткой Флориной и 1.500 рыцарей, был предан греками сельджукам, которые напали на него в лесной чаще и убили его и весь его отряд. Но всего больше влияния эта бессознательная творческая деятельность оказала на переработку истории Петра Амьенского.

Мы оставили этого странного полководца, когда он, незадолго до истребления его крестьянского войска на малоазиатском берегу, вернулся в Константинополь. Там он ждал прибытия князей и рыцарей и в их свите совершил настоящий крестовый поход. При нем, конечно, остались некоторые из его старых товарищей, к которым мало-помалу примкнул разный простой народ, нищие и мародеры, так что, наконец, опять образовалась большая толпа, похожая на ту, которой прежде повелевал Петр, но еще более грубая. Правда, по словам саги, во главе ее был военный предводитель, которого сами подчиненные в шутливом настроении называли турецким словом: король Тафур, принц нищих. Но в действительности главой этих людей был Петр, и сияние святости, которое озаряло его личность, придавало ему известное значение и в остальном войске. В январе 1098 года, когда у Антиохии нужда христиан достигла высшей степени, Петр, правда, пережил момент малодушия и вместе с другими крестоносцами обратился в бегство. Но Танкред догнал его и заставил вернуться. Вскоре после этого он опять занял такое видное положение, что, например, незадолго до решительной вылазки христиан из Антиохии, на него было возложено то посольство к Кербоге, от которого старались уклониться все знатные господа. А вскоре после победы над мосульским войском, его, кажется, избрали кроме того распорядителем известного рода кассы бедных, которая была основана для поддержки неимущих в войске.

Нищенский народ так называемого короля Тафура изливался в похвалах Петру, точно так же, как лотарингские рыцари на первый план в своих рассказах ставили своего герцога Готфрида, французы — графа Гуго, брата своего короля. И поэтому здесь надо искать источник тех бесконечно повторяющихся саг, по которым Петр, по поручению самого Иисуса Христа, призвал Запад к крестовому походу. Среди этих нищих могли быть люди, которые возвещали в песнях эти произведения мечтательной фантазии. Другие пилигримы также чувствовали подобное настроение и, таким образом, возникли мало-помалу обширные циклы песен, которые содержат в себе в самой пестрой смеси правду и вымысел, историю и сагу, и рядом с глубоко религиозным настроением крестоносцев дают часто удивительное выражение и самому необузданному настроению, что достаточно видно из стихов, которые рассказывают о жизни нищих в лагере под Антиохией[19].

Я хочу рассказать вам о нашем крестоносном войске, которое расположилось в городе лагерем. Его тяжело давит дороговизна, его запасы выходят, оно очень нуждается. Господин Петр Пустынник сидит перед своей палаткой, и к нему пришел король Тафур с толпой человек в тысячу, которую терзал голод. «О, господин, помоги нам, взгляни на нашу нужду. Мы должны умереть с голоду, сжалься над нами Бога ради!» Господин Петр отвечал: «Прочь, простофили, прочь, ленивцы! Разве вы не видите везде вокруг себя мертвых турок? Это — прекрасная пища, если ее посолить и изжарить». Тогда сказал король Тафур: «Вы очень умно рассудили». Он покидает палатку господина Петра и отсылает своих людей. Их больше чем десять тысяч и все они в одном месте. Они сдирают кожу с турок и хорошо их потрошат, варят и жарят мясо к пиру. Им это порядком нравится: они едят его не соленым и с хлебом. Иной, прищелкивая, говорит соседу: «Пост прошел, всю свою жизнь я не буду желать лучшего кушанья и предпочитаю его свинине и жирной ветчине; дайте нам им полакомиться, пока мы свалимся». Тогда приходят с графом Робертом Танкред Боэмунд и герцог Бульонский, который пользовался большим почетом. Они идут в латах, вооруженные с ног до головы, приносят они свое приветствие королю Тафуру. Они спрашивают его, смеясь: «Ну, как вы поживаете? Скажите». «По правде, — отвечает король, — я солгал бы, сказав: плохо, если бы у меня только было чего выпить! В еде нет недостатка». — «Хорошо, — говорит герцог Готфрид, — я достану вам что нужно». Он велит подать кружку своего хорошего вина: «Пейте вино, король Тафур». Оно сладко в него вливается».

С ужасом смотрят осажденные со стен и башен Антиохии на этот пир и сам Баги-Зиян кричит Боэмунду:

«Звук был донесен ветром — «Клянусь Магометом, вам никогда не давали хороших советов; гнусно так посрамлять мертвых». Но Боэмунд отвечает: — «Господин, то, что здесь было сделано, приказали не мы, и мы в этом невиновны. Это придумал король Тафур с его дьявольской шайкой. Они все ужасная сволочь. Нам очень прискорбно, что вас оскорбило видеть турецкое мясо в виде дичи. Но мы, Боже сохрани, не коптим его».

Крестоносцы после победы

Смелое высокомерие, которое выражается в этих стихах, могло, конечно, одушевлять ряды христианского войска в иную хорошую минуту, и особенно после изгнания Кербоги. Но, несмотря на всю радость победы, крестовый поход не сделал теперь никаких дальнейших успехов и мало-помалу пришел в прискорбный застой. Потому что, прежде всего князья решили дать отрядам некоторое время для отдыха после стольких страданий и битв. После этого многие отряды покинули Антиохию, чтобы в окрестной стране искать себе продовольствия и в партизанской войне приобрести, по возможности, больше добычи от соседних сельджукских эмиров. Но большое количество пилигримов осталось в завоеванном и после долгой осады весьма нездоровом городе и тут, во время жаров летом 1098, появилась прилипчивая болезнь, от которой погибли тысячи людей и, между прочим, даже епископ Адемар Пюи, папский легат (умер 1 августа), единственный человек, в котором до сих пор видимо выражалось единство крестоносного войска и который действительно неустанно старался поддержать согласие князей и дисциплину в войске. Об этой смерти надо было сожалеть тем более, что именно в это время пилигримы перессорились до того, что уже готовы были поднять друг на друга оружие. А именно Боэмунд требовал, чтобы Антиохия была теперь предоставлена ему в полное владение; Раймунд вернулся к своему прежнему возражению и упрямо объявил, что город должен быть предоставлен императору Алексею. Боэмунд решительно отказался это сделать, и его решению очень благоприятствовало то, что произошло со стороны византийцев.

Дело в том, что после того, как крестоносцы направились от Никеи в Сирию, византийцы со своей стороны продолжали бороться с сельджуками и вначале достигли решительных успехов. В западной Малой Азии в их руки попали Смирна, Эфес и Сарды, Филадельфия и Лаодикея; внутри полуострова император Алексей сам победоносно прошел Фригию и в июне 1098 года достиг Филомелиума. Но здесь к нему пришли дурные вести: упомянутые веревочные беглецы и во главе их граф Стефан Блуаский, ища у него защиты, рассказали, какое у Кербоги огромное войско и как стеснена Антиохия. Вскоре дела получили даже такой вид, что крестоносцы считались окончательно погибшими и что при дальнейшем движении вперед византийцы бесполезно подвергнутся величайшей опасности. Поэтому, вместо того, чтобы во что бы то ни стало попытаться освободить Антиохию, император, напротив, пришел к решению совершенно окончить поход. Он принял только еще некоторые меры для того, чтобы по возможности обеспечить границы вновь приобретенных провинций, и затем мирно возвратился.

Должно ли было после этого представлять византийцам эту Антиохию, которая была и завоевана и удержана исключительно кровью крестоносцев? Конечно, Боэмунд с самого начала имел за себя настроение большинства товарищей, когда он поднял против этого протест. Правда, князья еще раз собрались для того, чтобы послать по этому делу к Алексею великолепное посольство под предводительством графа Гуго Вермандуа, но для ближайшего времени оно не оказало никакого действия, особенно потому, что граф Гуго, наскучив усилиями крестового похода, вернулся не в Сирию, а во Францию. Поэтому раздор между Раймундом и Боэмундом развивался все дальше и от предводителей войска распространился на самых простых пилигримов. Потому что, как мелкий, жадный и завистливый Раймунд относился к гениальному и решительному Боэмунду, так относились и провансальцы к норманнам. У этих последних, говорит современник[20], гордый взгляд и живой ум; норманн быстро хватается за меч, впрочем, они любят расточать и не умеют приобретать. Провансальцы, напротив того, как курица около утки, живут плохо, ревностно приобретают, они трудолюбивы, но менее воинственны. К этому присоединялось глубокое различие обеих народных масс в отношении религиозного чувства. Провансальцы были проникнуты горячим мистическим стремлением, тогда как норманны, а с ними и остальные французы, были издавна настроены несколько холоднее, и вера первых в чудеса встретила наконец у последних насмешки и сомнения. Теперь, после изгнания Кербоги, священное копье подало повод к множеству соблазнов. Боэмунд смеялся над ним: его единомышленники говорили об обмане и не хотели даже похвалить, что он хорошо выполнен, всякого рода ссоры охватили все христианское войско.

Так прошли лето и осень 1098 года и не было предпринято сборов для продолжения крестового похода. Боэмунд и норманны могли легко переносить эту медлительность, потому что в сущности они достигли своей цели. Раймунд также никак не хотел покинуть Антиохию, чтобы не оставить там противника свободным; но в его войске, в конце концов, над ненавистью к Боэмунду взяло верх горячее стремление закончить странствие к Святым местам и помолиться при Святом Гробе. «Если князья, — говорили в войске, — отказываются идти в Иерусалим, то мы и без них пойдем к Гробу Господню; и если спор об Антиохии будет продолжаться, мы лучше разрушим этот город». Раймунд испугался, узнав об этом настроении, которое в особенности грозило уничтожить его авторитет, тотчас отдал приказ о выступлении из Антиохии и (в конце ноября) двинулся со своими людьми на восток в глубь Сирии, к Маарре, в то время немаловажному, хорошо укрепленному и цветущему городу. Но только что он приступил к ее осаде, как прибыл Боэмунд, чтобы своим участием в битве помешать Раймунду одному стать господином этого места. Вскоре затем город был взят; провансальцы и норманны заняли его одновременно и тот же разлад, который свирепствовал относительно Антиохии, поднялся и об Маарре, так что опять надолго не было речи о продолжении крестового похода. Провансальцы впали в настоящее отчаяние и, наконец, исполнили над Мааррой. ту угрозу, которая была у них на уме против Антиохии, т. е. они в диком восстании разрушили почти весь город и этим заставили графа Раймунда отправиться во главе их дальше на юг. Боэмунд с удовольствием увидел, в каком стесненном положении был его соперник, и воспользовался удобным случаем для быстрого нападения на несколько укрепленных зданий в Антиохии, где оставшийся отряд провансальского войска защищал притязания своего господина. Он одолел их и с тех пор действительно стал единственным хозяином прекрасного города на Оронте. Раймунд был доведен этим до такого гнева и зависти, что тотчас решил сделать еще одну попытку достичь подобного счастья. Вместо того, чтобы остаться на прямом пути к Иерусалиму, он повел свое войско к берегу, полный горячего желания подчинить себе город и страну эмира Триполисского. 14 февраля 1099 года он достиг первой триполисской местности, крепости Ирки, и начал ее осаду. При нем было еще несколько крестоносных князей, которые примкнули к нему уже по дороге; остальные также мало-помалу прибыли в лагерь под Иркой, кроме Боэмунда и Бальдуина Эдесского, которые не могли на долгое время покинуть своих только что приобретенных княжеств. Среди собравшихся под этой крепостью князей своеобразную роль играл Танкред, потому что он вступил на службу к графу Раймунду и тем не менее, — несомненно по поручению Боэмунда, которому основание провансальского княжества так близко от Антиохии должно было быть очень неприятно, — сколько мог противодействовал планам своего господина. Но когда вследствие этого возобновились старые споры, одна часть войска бурно стремилась в Иерусалим, а Раймунд, напротив, упрямо хотел остаться, в стан пилигримов явилось византийское посольство и просило отложить дальнейший поход на несколько месяцев, хоть до Иванова дня; к этому времени сам Алексей хотел прибыть в Сирию. Раймунд услышал это с великой радостью, потому что надеялся, что ему удастся теперь удержать войско под Иркой и даже Триполисом до тех пор, пока оба эти места не будут завоеваны. Но его противники думали, что именно теперь необходимо было немедля продолжать путь, потому что если ждать до Иванова дня и этим укрепить императора в его намерении, то он, прибыв в Сирию, несомненно прежде всего обратит свое оружие на Боэмунда. После долгого спора, теперь, как и прежде, дело решено было массой крестоносцев, главным образом провансальцами. Видения разгорячили умы; призыв идти в Иерусалим раздавался по всему лагерю: внезапно поднялись отряды, зажгли свои палатки и беспорядочными толпами двинулись на юг (середина мая). Раймунд плакал слезами ярости и бешенства; но он все-таки принужден был подчиниться, потому что большинство князей также было радо как-нибудь двинуться с этого места. Итак, наконец, крестовый поход направился теперь без остановки к своей последней цели.

Завоевание Иерусалима

Но здесь пилигримов ждала еще немалая работа, потому что новый противник только что завладел Иерусалимом. Читатель помнит, что египетские Фатимиды издавна владели почти всей Сирией, а вместе и святым городом, и только в последние десятилетия были вытеснены оттуда сельджуками. Принимая это в соображение, крестоносные князья уже во время осады Никеи возымели мысль, которая яснее чем какое-либо другое побуждение дает видеть, насколько эти мистически настроенные крестоносцы доступны были и мирскому здравому расчету, — а именно мысль — самим соединиться с Фатимидами, т. е. также погаными магометанами, для борьбы с общим сельджукским врагом. Поэтому в июне 1097 г. несколько рыцарей было послано в Каир, а египетские послы явились в христианском лагере под Антиохией, но предполагавшийся союз далеко не осуществился, потому что, напротив того, Фатимиды, очевидно, считая сельджуков и крестоносцев совершенно истощенными в их жестокой борьбе, уже летом 1098 г. попробовали одни сделать нападение на Иерусалим. Оно оказалось удачным, и визирь Алафдаль, который в то время управлял в Каире от имени слабого халифа Мостали, послал сказать христианам, что они могут посетить святой город небольшими отрядами.

Это, конечно, нимало не испугало крестоносного войска. Правда, численность его значительно уменьшилась, потому что после всех потерь от битв и от болезней и когда еще значительные силы остались в северной Сирии, из Ирки двинулось на юг только около 20.000 человек. Но воодушевление восполняло то, чего недоставало в численности, а сила сопротивления неприятеля была глубоко потрясена поражением Кербоги. Поход шел вдоль берега, мимо богато населенных городов Бейрута, Сидона, Тира и Аккона. Их магометанские гарнизоны не отважились на битву и отчасти даже оказывали пилигримам помощь. Мало-помалу крестоносцы отдалялись от берега и пошли к Рамле и дальше в глубь страны. Когда было уже недалеко до Иерусалима, в войске нарушился всякий порядок. Движимые пламенным благочестием, отряды стремились к Иерусалиму, и когда, наконец, 7 июня перед их глазами встали стены и башни святого города, они пали на колени и прославляли Бога, который их туда привел. Роберт Нормандский и Роберт Фландрский расположились лагерем на северной стороне города. У западной стены заняли место Танкред, Готфрид и, наконец, Раймунд, войска которого окружили также южную сторону. Восточная сторона, где возвышается Масличная гора, оставалась незанятой. Уже через несколько дней была сделана попытка штурмовать город, без всяких приготовлений, опираясь только на восторженное настроение войска. Нападение не удалось, и крестоносцы вынуждены были начать правильную осаду, которая в начале представила большие затруднения, потому что в окрестностях Иерусалима нельзя было найти достаточно ни воды, ни пищи, ни дерева для постройки осадных машин. Уже оказывалась серьезная нужда, когда к счастью в гавань Иоппе прибыло несколько генуэзских кораблей и своими запасами вина и рабочих орудий доставили пилигримам желанную поддержку. Мало-помалу удалось также привезти издалека столько дерева, что можно было сделать штурмовые лестницы и две большие подвижные башни. Когда эти работы близились к концу, то по требованию одного провансальского священника, которому епископ Адемар во сне дал на то приказание, все войско предприняло большую процессию вокруг Иерусалима, босое, но сильно вооруженное, чтобы в благоговении и молитве очиститься от своих грехов и испросить милость Божию для завоевания Святого города.

После этого было сделано нападение. Уже 8 июня к северной стороне крепости была придвинута одна башня, соединенными силами норманнов, лотарингцев и фландров. Но так как стены были здесь в особенно хорошем состоянии, то на другой день башню передвинули на восточную сторону. Другую башню на западной стороне, вследствие неудобства почвы, провансальцы могли пустить в битву только четырьмя днями позже. С раннего утра 14 июля вверху и внизу свирепствовал самый ужасный бой, и на следующий день — как это обе стороны почувствовали — дело должно было решиться так или иначе. Еще 15 июля продолжали биться до послеполудня; тогда, в тот самый час, «в который некогда Иисус Христос кончил свои страдания», удалось перебросить мост с восточной башни; Готфрид и брат его Евстахий были в числе первых на неприятельской стене[21]. Одновременно с этим Танкред и Роберт ворвались в город через пробитую брешь, а вскоре после того посчастливилось одержать победу и провансальцам, которые были воспламенены явлением светлого рыцаря на вершине Масличной горы. С самой дикой кровожадностью князья, и рыцари мстили за лишения и опасности, которые они преодолели: «до колен всадников и до челюстей лошадей росли груды трупов и текла кровь убитых». Корысть стремилась к сокровищам и в особенности Танкред торопился «искать золота и серебра, лошадей и мулов, домов, полных всякого добра».

[19] Эти стихи переведены с французского подлинника Эмануэлем Гейбелем и в этом виде изданы были в первый раз Зибелем в названных лекциях «Aus der Geschichte der Kreuzzüge». 

[20] Приведенная характеристика, правда, относится собственно только к французам и провансальцам; но при этом имелась в виду вообще противоположность северно-французского и норманнского характера к провансальскому. 

[21] Ср. Рерихта, «Beitrage zur Geschichte der Kreuzzüge», II, 37, Гагемейер, «Peter der Eremite», стр. 256, относит занятие города к 9 часам утра.