История крестовых походов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сюда относятся прежде всего флоты Пизы, Венеции и Генуи, которые, как мы уже видели, отплыли в Сирию в 1099 и 1100 г. Но в этом последующем году вооружились, кроме того, жители Ломбардии, большая часть Германии, Франции и Испании. Папе стоило больших усилий объяснить испанцам, что им не следует сражаться с сельджуками в Азии, потому что они скорее должны были бы обратить свои силы на магометан в своей собственной стране. Другим народам он, напротив, предоставил вооружения, даже особенно ободрял их к священной войне и при этом грозил отлучением тем, которые уже давно приняли на себя крестовый обет, но еще не начали его исполнения, и тем, которые трусливо бежали на родину до окончания похода, как граф Стефан Блуаский и веревочные беглецы во время осады Антиохии.

Итальянцы, которые на этот раз приняли крест, собрались главным образом вокруг архиепископа Ансельма Миланского. Их было, говорят, 50.000 человек, в том числе немало знатных людей, два графа Бландратских, граф Пармский, епископ Павийский и другие. В южной Франции такое же или даже еще более многочисленное войско собрал Вильгельм из Пуату, герцог Аквитанский, девятый герцог этого имени. С герцогом Стефаном Бургундским соединились епископы Лионский, Суассонский и Парижский со многими благородными господами из средних провинций Франции. Вокруг графа Вильгельма Неверского собралось 15.000 человек, и как Гуго Вермандуа, так и Стефан Блуаский старались новыми вооружениями загладить позор их побега из первого крестового похода и умилостивить разгневанного папу. В Германии поход в Святую землю обещали герцог Вельф IV Баварский, благочестивая маркграфиня Ида Австрийская, графы Фридрих Богемский, Генрих Регенсбургский и Эккегард Шейренский, храбрый маршал императора Генриха IV, по имени Конрад, потом архиепископ Тимо из Зальцбурга, епископы Ульрих Пассауский и Гебгард Констанцский, и много низших клириков, рыцарей и оруженосцев.

Но в этих пилигримах, а именно в ломбардцах и французах, жил совсем иной дух, чем у их предшественников 1096 года. Они полагали, что самое трудное, что могло требоваться от крестоносцев, было достигнуто с освобождением Иерусалима и что таким образом и для них было уже доказано превосходство христианского оружия над магометанским. Они шли исполнить свой обет, быть может, с тем же воодушевлением, но не с такой же осторожностью, дисциплиной и глубоким внутренним настроением, как Готфрид, Раймунд и их сотоварищи. Полные победоносного высокомерия, они мечтали о баснословных успехах: любя веселую жизнь, они снаряжались точно на роскошный пир; почтенные женщины, как и распутные девки, в громадном числе примкнули к воинам, и настоящей характерной фигурой всей этой массы надо назвать не кого иного, как герцога Вильгельма Аквитанского, богатого, рыцарского и талантливого человека, который славился как первый трубадур за веселые песни и известен был также многими любовными похождениями.

Итак, это пестрое войско надеялось приобрести великую славу. В действительности оно шло на большие опасности, которые до сих пор не были достаточно оценены. Потому что уже на пути через Византийскую область этим пилигримам представлялось несчастное искушение к дикому враждебному действию, потому что они сами — что достаточно понятно по всему предшествовавшему, были полны крайнего раздражения против императора Алексея: хитрый властитель Константинополя представлялся им вторым Иудой; они называли его perfidus и maledictus. И хотя в Малой Азии им большей частью встретились те же сельджуки, которые в 1097 году потерпели кровавые поражения, но на этот раз Килидж-Арслан мог с уверенностью рассчитывать на поддержку со стороны своих единоверцев, потому что по крайней мере соседние с ним эмиры, особенно Ибн Данишменд Сивасский и Ридван Галебский, должны бы в собственном интересе помешать усилению крестоносцев в Сирии. Таким образом, слишком высокомерным новым пилигримам несомненно предстояла тяжелая борьба с многочисленными противниками, которые со своей стороны могли смотреть на эту борьбу с полной надеждой, потому что в последнее время они оказали удачное сопротивление антиохийским норманнам и взяли в плен Боэмунда, самого значительного из крестоносных князей.

Осенью 1100 покинули родину сначала ломбардцы, и через Фриаул, Каринтию, Штирию и южную Венгрию дошли до долины Моравы, где они перезимовали. Император Алексей уже здесь, в самой далекой части своего государства, явился к ним на помощь, позаботившись о том, чтобы они могли получить съестные припасы по дешевым ценам; но, несмотря на это, многие пилигримы в своей злобе и заносчивости позволили себе ужасные насилия над имуществом жителей и над ними самими. С началом весны войско стало продолжать свой путь по старой дороге крестоносцев на юго-восток, в марте 1101 достигло Константинополя, и ему было назначено занять квартиры в предместье Пере, где уже останавливался герцог Готтфрид. Но через некоторое время это войско оказалось таким необузданным, что Алексей обеспокоился. Поэтому он потребовал, чтобы ломбардцы удалились от столицы, т. е. переправились в Азию. Упрямые пилигримы отказались, взялись за оружие и уже штурмовали расположенный у ворот Константинополя укрепленный монастырь Космидион, когда наконец архиепископу Ансельму и остальным предводителям удалось образумить войска, переправить их через пролив и успокоить справедливый гнев императора.

Несколько позднее ломбардцев и отчасти только весною 1101 двинулись французы и немцы. Большими и малыми отрядами они шли по большей части дорогой через Венгрию в Белград, а оттуда вероятно дальше на Софию, Филиппополь и Адрианополь. Настроение, в котором они вступали в Византийскую империю, было по-видимому такое же, как у ломбардцев. Разнузданность и ненависть к грекам повели к беспутному насилию над жителями. Император ревностно старался поддержать с ними мир, но был вынужден для защиты своих окружить дикие толпы своими войсками. Там и сям доходило до битвы, а при Адрианополе аквитанцы дали печенежскому наемному войску императора формальное сражение, при котором окрестности этого города сгорели. Все эти предварительные события, конечно, вперед повредили возможному успеху крестового похода. Необузданность этих военных масс возрастала вместе с этими насилиями, и способность этих сотен тысяч преодолеть серьезное сопротивление в той же мере ослабевала.

Мало-помалу с ломбардцами соединились на азиатском берегу маршал Конрад с 2.000 немецких рыцарей, герцог Стефан Бургундский с сильным войском, граф Стефан Блуаский и некоторые другие господа, так что еще до прибытия остальных немцев и аквитанцев, здесь — по преданию, конечно, мало достоверному — собралось не менее 260.000 крестоносцев. Эта громадная масса не могла долго оставаться в бездействии. Она требовала, чтобы, не дожидаясь прибытия еще недостававших товарищей, ее сейчас же вели дальше на битву и победу, и она окончательно опьянела, затевая и обсуждая самые отважные планы. У ломбардцев возникла именно мысль, что во славу Спасителя надо предпринять что-нибудь необычайное и грандиозное, а именно после того, как первые крестоносцы завоевали Антиохию и Иерусалим, теперь надо было разбить оковы Боэмунда в Сивасе, затем покорить Багдад и таким образом уничтожить самый халифат. Эта мысль, раз высказанная, подействовала как сильный соблазн на головы князей и рыцарей. Отдельные попытки оспорить это скоро были побеждены и был единодушно решен поход на Сивас и Багдад.

Нет надобности объяснять, что это было пагубное решение. Багдад был для крестоносцев очень далеко, и войско как бы само произнесло себе приговор, когда в слепой самоуверенности оно еще до начала битвы мечтало об неслыханных победах.

Иначе можно было бы судить о плане похода этих пилигримов только тогда, если бы он ограничился одним покорением Сиваса и освобождением Боэмунда. Этого места можно было достигнуть довольно умеренным походом: дорога туда шла через те области Малой Азии, которые менее всего пострадали от военных тревог последнего времени и поэтому легче других могли доставить пропитание большому войску; а битвы с отрядами Ибн Данишменда Сивасского нельзя было избежать ни в каком случае, потому что эмир, по-видимому, приготовился выступить против христиан, по какому бы пути они ни направлялись[27].

Таким образом, эти пилигримы, может быть, достигли бы большего успеха, если бы только принялись за дело с большим спокойствием и рассудительностью[28].

Правда, этому мнению, по-видимому, противоречит то, что император Алексей не одобрял всего предприятия крестоносцев и побуждал их, хотя и бесплодно, пойти по следам Боэмунда, Готфрида и Раймунда через Малую Азию в Сирию. Граф Раймунд Тулузский, который в то время старался провести в Константинополе свои планы против антиохийских норманнов, высказался также в этом направлении. Но у этих обоих людей, конечно, было на уме не только удержать пилигримов от безрассудного похода на Багдад, но и от борьбы против Сиваса, результатом которой могло быть освобождение общего врага, Боэмунда. Когда их уговоры оказались бесплодными, они предоставили крестоносцев их воле: граф Раймунд даже примкнул к ним в походе на восток, а император дал им одного высшего офицера и небольшой отряд, которые должны были служить проводниками и вместе должны были охранять интересы своего государя в тех городах и странах, которые могли быть освобождены от неприятеля. В личных отношениях с князьями крестоносного войска Алексей и на этот раз показал себя очень предупредительным; требовал ли он от них ленной присяги, неизвестно, но, судя по его отношению к их предшественникам и преемникам, весьма вероятно.

В начале июня пилигримы начали поход, и от берега, где до сих пор был их лагерь, они без нападений или затруднений шли около двух недель почти прямо на восток до Анкиры. Они взяли этот важный город и предоставили его императору Алексею. Затем они обратились на северо-восток, достигли Гангры, но не решились напасть на этот город, потому что он показался им слишком укрепленным, прошли еще некоторое пространство по намеченному направлению вдоль левого берега Галиса, перешли реку около Османджика и пошли опять дальше на восток к Марзовану. В продолжение всего этого похода через Малую Азию простые пилигримы, по-видимому, произвели много злодеяний, как некогда в долине Моравы и при Константинополе, между тем как князья и рыцари, сколько можно видеть, слишком мало заботились о том, чтобы войско шло в порядке и замкнуто. Напротив того, сельджуки взялись за защиту своей страны очень ловко и ревностно, заранее опустошая те страны, по которым должны были проходить христиане, и с далеких окраин собираясь на решительную битву так единодушно, как этого еще никогда не бывало после 1097 г. С Ибн-Данишмендом и Килидж-Арсланом соединились главным образом эмиры Ридван Галебский и Караджа Гарранский в Месопотамии. Около второй половины июля значительные силы, приведенные этими властителями, бросились навстречу крестоносцам немного восточнее Галиса. Началась горячая битва. Христиане, хотя были истощены голодом, держались сначала храбро и счастливо отразили нападение. На следующий день маршал Конрад со своими немецкими рыцарями прошел еще несколько дальше, завоевал один крепкий пункт с большим запасом продовольствия, но на возвратном пути к сотоварищам потерпел тяжелые потери. На следующий затем день сельджуки решили сделать второе нападение и еще несколько часов напрасно добивались победы. Но мало-помалу пилигримы утомились, и их ослабили не только недостаток пищи и жар битвы, но, может быть, столько же страх, что рушатся их победоносные надежды, и ужас перед энергией неприятеля, которым раньше они так безрассудно пренебрегали. Как всегда бывает в таких случаях, так было и теперь. Те же люди, которые еще недавно рассчитывали взять Багдад, теперь трусливо думали только о спасении своей жизни. Отряд за отрядом уклонялся от битвы; распространилась всеобщая паника, каждый сбрасывал с себя то, что мешало бегству, одежду и деньги, запасы и реликвии, князья и рыцари торопливо бежали оттуда к берегу, чтобы найти защиту в каких-либо стенах, где тогда еще господствовал император Алексей, за ними не поспевали пешие войска, монахи и женщины, которые все скоро были перебиты или взяты в плен нахлынувшими победителями.

Поражение было ужасно и решительно для всего войска. Только слабые остатки его достигли берега, по большей части у Синопа, и только немногие из этих спасшихся счастливо добрались до Константинополя, а именно Стефан Бургундский и Стефан Блуаский, Раймунд Тулузский, маршал Конрад и архиепископ Ансельм Миланский. Последний умер однако вскоре после этой катастрофы, 31 октября 1101 г. в Константинополе. Его сотоварищи остались там до следующей весны, дружелюбно принятые императором, но раздражение, господствовавшее между латинским и греческим миром, нашло себе новую пищу и в гибели этого великого войска, виной которого были только сами крестоносцы, потому что виновниками ее стали считать, то греческих проводников, то друга императора, графа Раймунда.

Немного спустя после того, как ломбардцы и их товарищи начали свой несчастный поход к Сивасу, в начале июня прибыли в Константинополь также Вильгельм Неверский, Гуго Вермандуа, Вельф Баварский, Ида Австрийская, Тимо Зальцбургский и Вильгельм Аквитанский: составилось второе значительное войско — около ста тысяч человек[29]. Император встретил князей дружескими словами и богатыми подарками, но потребовал и принял и от них ленную присягу, которую дали ему крестоносцы уже в 1097 году. Но среди других пилигримов ненависть к Алексею» разрасталось все сильнее. «Надменный император, — говорили они, — с презрением хвастается, что когда франки и сельджуки воюют между собой, то для него это не больше, как если дерутся собаки». Будто бы знали даже о тайных переговорах с целью предать крестоносцев неверным или погубить их как-нибудь иначе. Началась паника, так что тысячи людей боялись ступить на землю Малой Азии, и искали кораблей, чтобы достигнуть Святой земли морем. Но многие из них и здесь боялись козней, торопливо покидали суда и, гонимые страхом, возвращались на родину. Остальные отправились, наконец, в путь, шли до Анкиры по следам ломбардцев, здесь, по-видимому, узнали о их погибели, и затем, страшно испуганные, круто повернули на юг. В Филателии они достигли дороги крестоносцев 1097 г. и держались ее мимо Иконии до Гераклеи (Эрегли). Но уже во время этого похода войско непрерывно было окружено сельджукскими отрядами, страдало от голода, жажды и сражений и потеряло всякую веру в счастливый конец похода. Когда, при Гераклее, около второй половины августа, загородила дорогу большая неприятельская сила под предводительством тех же эмиров, которые разбили ломбардцев, крестоносное войско уже не решилось вступить в серьезную битву, но рассеялось в диком ужасе. Массы обоза и рыцарей были перебиты или взяты в плен. Архиепископ Тимо и маркграфиня Ида были убиты, романтической сагой, будто бы взятая в плен, она вышла замуж за одного сельджукского эмира и стала матерью Имадеддин Ценки, впоследствии самого опасного врага христиан. Гуго Вермандуа спасся в Киликию, где и умер. Два Вильгельма, Неверский и Аквитанский, и Вельф Баварский с немногими провожатыми и частью в самой жалкой одежде спаслись в Киликию, а оттуда в Антиохию, где их братски принял Танкред и внимательно об них позаботился.

Так закончилось ужасное несчастье. Римское христианство сделало на этот раз такие же громадные усилия для расширения своей области, как и в 1097 г., но желанный и слишком уверенно ожидаемый успех совершенно не удался. Сумасбродное одушевление на борьбу против магометан, которое за четыре года перед тем выказало свою победоносную силу в разрушительных ударах, на этот раз завершилось тем, что теперь самым безнадежным образом оказалась как бы прирожденная ему жалкая слабость. Сотни тысяч людей, которые весною 1101 года стояли при Босфоре, готовые к битве, при разумном предводительстве несомненно были бы достаточно сильны, чтобы хотя после тяжелых, но успешных битв освободить Боэмунда, расширить антиохийское государство норманнов до прочных границ, и бедному населением Иерусалиму доставить еще поддержку хорошими воинами. Теперь не только ничего такого не случилось, но ужасное поражение должно было оказать неблагополучное влияние и на настроение Запада. Чтобы христианство в третий раз поднялось в такой массе для основания или сохранения франкских колоний на далеком Востоке — этого долго нельзя было больше ждать.

Безумиям, которыми погубили себя крестоносцы 1101 года, равнялись в то время разве только события в Сирии. Потому что взгляд исследователя невольно обращается на Антиохию и Эдессу, спрашивая, почему же князья этих областей не двинулись с оружием в руках на помощь своим единоверцам. Правда, Танкред и Бальдуин располагали только небольшими силами сравнительно с войском тех крестоносцев; но если сирийские и месопотамские эмиры могли доходить для борьбы с ними до севера Малой Азии, то почему же по крайней мере Танкред. не мог принять каких-нибудь мер, чтобы облегчить своим единоверцам достижение их целей[30]. Но Танкред, как в своей силе, так и в своей слабости, был именно только крестоносный рыцарь, бурно-храбрый, страстно занятый всегда тем, что в данную минуту было ему всего ближе, но неспособный создать более широкий план и успешно его выполнить.

Князь Боэмунд и император Алексей с 1102 года

Вильгельм Неверский, Вильгельм Аквитанский и Вельф Баварский, как было упомянуто, спаслись от своего малоазиатского поражения в Антиохию. Туда же прибыли в начале 1102 года из Константинополя Стефан Блуа, Стефан Бургундский, маршал Конрад, многие епископы и граф Раймунд Тулузский, старый противник норманнов. Танкред велел схватить последнего, но по просьбе остальных пилигримов вскоре освободил его, взявши с него клятву, что он не захватит в свою власть ни одной местности между Антиохией и Акконом. Но напрасно старался он этим помешать окончательному утверждению провансальцев на сирийском берегу. Потому что, когда вслед за тем все эти герцоги, графы и епископы направились из Антиохии дальше на юг и завоевали по дороге, с помощью только что прибывшего маленького генуэзского флота Тортозу, то Раймунд, преступив клятву, завладел этим городом. Танкред не мог изгнать его оттуда, потому что, как мы знаем, в то время он прежде всего желал завоевать греческую Лаодикею и осада этого города так заняла его силы, что Раймунд, напротив, мог решиться хотя бы и на бесплодную попытку освобождения этого города. Война из-за Лаодикеи длилась восемнадцать месяцев, до 1103 года. Наконец, норманны вошли в завоеванный город, но о быстрой победе над провансальцами нечего было и думать. Потому что тем временем Раймунд отчасти сделал успехи по берегу к югу от Тортозы, отчасти счастливо сражался внутри Сирии против эмиров Гимса и Дамаска и особенно начал серьезно теснить большой и богатый Триполис, давнишнюю цель своего честолюбия. К этому присоединилось еще то, что император Алексей ревностно вооружался к новой войне против норманнов и потому поддержал по мере сил и предприятия провансальцев. Когда Раймунд хотел заложить укрепление на одном из соседних с Триполисом холмов, названном впоследствии горою пилигримов, император тотчас приказал помогать графу материалом и рабочими.

Войной с сельджуками Танкред понятным образом почти совсем пренебрег из-за дел с греками и провансальцами. И, таким образом, последняя надежда норманнов оттеснить наконец господство ислама в глубь Азии лежала на пленном Боэмунде. До сих пор эмир Сиваса противостоял настояниям императора Алексея, который просьбами и обещаниями старался добиться выдачи в Константинополь своего великого противника, и эмир объявил норманнам, что выпустит из тюрьмы их князя за 100.000 золотых. Танкред, правда, не чувствовал никакой склонности чем-нибудь содействовать освобождению своего дяди, возвращение которого означало для него потерю господства, зато армянский князь Гог Василий, сильнейший из мелких владетелей Тавра, охотно прислал, наконец, эту сумму Ибн-Данишменду, и вслед за тем летом 1103 года Боэмунд вернулся на свободу и в Антиохию.

В жизнь и деятельность северно-сирийских христиан тотчас же вошла более свежая струя. Боэмунд снова принял власть и, правда, не ссорясь из-за этого с Танкредом, заключил странную дружбу между норманнами и армянами прочнее, чем это было до сих пор, и уже в 1103 году начал успешную войну против Ридвана Галебского, нисколько не заботясь о греках или провансальцах. В то же время эдесситы во всех направлениях перешли к решительному нападению. Во главе их стоял теперь, кроме Бальдуина II, Иосцелин из Куртене, владелец Телль-Башира, который пришел в Сирию с пилигримами 1101 года и получил от Бальдуина в ленное владение эдесские замки и земли на западе от Евфрата. Это был дико воинственный рыцарь, и имя франков из Телль-Башира, где он по большей части жил, сделалось грозным от Тавра до Евфрата, между тем как Бальдуин безжалостно грабил области, лежащие на востоке и на юге от Эдессы. В начале 1104 года из всего этого развился план напасть общими силами на важный город Гарран.

Если бы христианам удалось завоевать этот город, то этим они бы выиграли чрезвычайно много. Потому что Гарран, у которого некогда Красс был убит парфянами, господствовал над лучшими пунктами соединения между северной Сирией и восточной Месопотамией. Ридван Галебский и все сирийские сельджуки были бы почти совсем отрезаны от своих единоверцев внутри Азии, если бы только крестоносцы здесь укрепились, и в таком разъединении сельджуки не могли бы долго сопротивляться своим христианским противникам. Поэтому Боэмунд и Танкред торопились к этому военному походу не менее как с 10.000 войска. Бальдуин, Иосцелин и армяне пришли с большою силой. С радостной уверенностью в победе они двинулись в Гаррану.

Неприятель был в плохом положении. Гарран один не мог долго держаться, а значительнейшие эмиры Месопотамии, Сокман из Гисн-Кейфы и Джекирмиш из Мосула, сами были во вражде между собой и хотя в последнюю минуту помирились и пришли поспешно на выручку, но только с 10.000 всадников. Христиане двинулись им навстречу от Гаррана еще дальше на юг, до реки Балик. Здесь при натиске франкских рыцарей сельджуки бросились в далекое бегство и обернулись только тогда, когда сочли противников уставшими от преследования. Эдесситы с злобной заносчивостью опередили товарищей, чтобы одним выдержать бой с ненавистным врагом и были захвачены совсем врасплох внезапным нападением турок. В одну минуту они были разбиты, графы Бальдуин и Иосцелин взяты в плен, а остальные в смятении и ужасе бросились назад на главную армию. Боэмунд и Танкред нарочно держались в отдалении, чтобы в нужную минуту иметь возможность решить дело, теперь они снова начали битву и удержали поле сражения до вечера. Но твердость войска была глубоко потрясена; уходило множество беглецов, и князья решили отступление под защитой ночи. Но только что они двинулись, как неприятельские всадники, вдвое более опасные в преследовании, напали на христиан со всех сторон. К тому же, гарнизон Гаррана сделал вылазку и загородил все дороги, которые вели на родину, к Эдессе. Отступление превратилось вскоре в дикое бегство, и норманнские князья достигли Эдессы лишь с незначительным числом людей. Христиане потеряли 12.000, а по другому, впрочем, маловероятному известию, даже 40.000 человек. Такое сражение едва ли когда-нибудь дано было войсками маленького Иерусалимского королевства во все время его существования.

Сражение при Гарране было во всех отношениях решительным. Если бы норманны вернулись из Месопотамии победителями и, следовательно, владетелями внутренней страны, то, конечно, ни мелкие северно-сирийские эмиры, ни греки или провансальцы не могли бы больше оказать им долгого сопротивления, и для Боэмунда вероятно было бы еще возможно основание большого, со всех сторон самостоятельного государства, твердо покоящегося на собственной силе. Но теперь угрожающим образом поднялись кругом враги и соперники. Полчища из Мосула и Гисн-Кейфы осадили Эдессу, Ридван Галебский покорил часть Антиохийской земли, греки снова заняли главные города Киликии, Тарс, Адану и Мопсвестию, захватили вход в Лаодикейскую гавань и осадили город, в нем держалась только цитадель. Надежды графа Раймунда поднялись наконец выше, чем когда-либо, после того как он только что, и опять при помощи генуэзцев, взял Малый Гибеллум (Гибелет).

Правда, здесь еще раз в самом ярком свете выказались военные способности Боэмунда и Танкреда. Они удержали Эдессу, охранили цитадель Лаодикеи, одним словом, остановили натиск неприятеля и твердо держали главные части как своего княжества, так и графства Эдессы и Телль-Башира. Но это было самое большое, чего они могли допустить. Более широкие предприятия, победоносное наступление, основание могущественного государства, все это было уже невозможно с теми силами, которые были спасены из поражения. Но все-таки еще имелось средство, которое, может быть, опять бы сгладило все потери, а именно: скорое, сильное подкрепление с родины, новый крестовый поход, но веденный совсем в норманнском духе.

Боэмунд понял это и тотчас же начал действовать сообразно этому. Он сказал своему племяннику, что он вернется на Запад и будет искать помощи, потому что с собственными силами невозможно больше давать отпор всем окружающим врагам. Напрасно Танкред с страстными уверениями вызвался взять на себя исполнение этого плана, чтобы норманны не были покинуты в беде своим главным вождем. Боэмунд оставался тверд великое дело требовало высшего представителя, на менее важного никто не обратил бы внимания. Он передал племяннику управление северной Сирией, набрал сколько только мог денег и восточных драгоценностей и еще в 1104 году уплыл с небольшим флотом на запад[31]. Греки не решились помешать путешествию своего страшного противника.

Князь счастливо прибыл в Италию и повсюду возвестил о своем плане нового похода. Слава о его подвигах, о его богатстве, его заманчивые обещания предшествовали ему и приготовили ему повсюду восторженные встречи. Рыцари и народ стекались к нему и вступали к нему на службу, папа Пасхалис II открыто и торжественно одобрял его план. Затем он отправился во Францию и связал свое дело с интересами законных престолов запада, женившись на Констанции, дочери короля Филиппа, а другую принцессу взял, как невесту для Танкреда. Он позаботился там и о своем войске. При всяком удобном случае, при всяком сборище, в церквах и дворцах, он сам являлся вербовщиком, провозглашал свой вдохновенный призыв к войне, изображал славу битвы, честь побед, великолепные добычи, и с гордой радостью наделял теснившихся вокруг него рыцарей задатком своей службы, знаком креста.

Когда он вернулся в Италию, он поселился в Апулии и ожидал стекавшиеся со всех сторон войска. Осенью 1107 года, готовый к выступлению, он оказался во главе по крайней мере 34.000 человек: рыцарей и пеших воинов, и во главе сильного флота.

Но эта мощная армада должна была послужить вовсе не для того, чтобы подать непосредственную помощь Антиохийскому княжеству. Потому что Боэмунд хотя и покинул Сирию с разумным намерением набирать храбрую армию только для войны на Оронте и Евфрате, но вскоре затем этот, столь рассудительно действовавший до сих пор, человек обратился к другому, дико рискованному плану. Было ли это раздражение против греков, которое питали в нем битвы последнего времени, или был это чарующий образ императорской короны в Константинополе, о которой он мог мечтать еще с юных лет, или его ослепляли радостные, возвещавшие победу, клики, которые сопровождали каждый его шаг на запад — мы не знаем его побуждений, мы знаем только, что хотя он и вызывал рыцарство Италии и Франции к крестовому походу, но первой целью этого похода была победа над схизматическими греками[32]. Если бы он в 1107 году привел свое сильное войско в Антиохию, то едва ли можно было бы сомневаться, что он достиг бы цели своих прежних стремлений, т. е. поставил бы свое сирийское норманнское государство настоящим краеугольным камнем христианского господства на прочной основе. Напротив того, война с греками, при спокойной оценке сил, едва ли давала какую-нибудь надежду на хороший успех.

Потому что сила сопротивления Византийского государства значительно выросла с тех восьмидесятых годов одиннадцатого столетия, когда Роберт Гюискард и молодой Боэмунд безуспешно с ним воевали. Император Алексей располагал весьма значительными военными силами и сухопутными, и морскими, которые он мог, кроме того, вполне спокойно собирать, обучать и вооружать во время вербовок Боэмунда в Италии и Франции. Он и сам имел теперь полный опыт в норманнской войне, которого у него не было раньше в войне с Робертом Гюискардом, а потому он мог с спокойным духом ожидать грозившего нападения. В октябре 1107 Боэмунд со всем своим войском сел в Бриндизии на 230 военных и транспортных кораблей. Вначале ему благоприятствовало счастье, так что он мог без помехи окончить морское путешествие, пристать на неприятельском берегу у Аулоны и оттуда двинуться на север по направлению к Диррахию. Но затем счастье изменило. Большой приморский город Диррахий, из которого Боэмунд хотел сделать свой первый прочный опорный пункт в чужой стране, был превосходно укреплен, обильно снабжен запасами и оборонялся храбрыми людьми. В то время как норманны начали затруднительную осаду его, большие массы византийских войск двинулись из Македонии в Албанию и окружили неприятелей сначала широким, а потом все более и более тесным кольцом, ни разу не вступая в открытое сражение против их дикой воинственности. Весной 1108 Боэмунд сам уничтожил свой флот, чтобы добыть из него дерево для осадных машин. Гремело стенобитное орудие, высокая башня поднималась над укреплениями города, стены его были разрушены. Но осажденные оборонялись с таким же или даже большим искусством при помощи греческого огня. К тому же византийский флот теперь господствовал на море и закрывал подвоз с родины, так что в норманнском лагере мало-помалу распространялась большая нужда. Кроме того, императору, посредством коварной клеветы, удалось посеять недоверие между Боэмундом и некоторыми важнейшими сотоварищами. Уже все франкское войско было преисполнено недовольством и жалобами, некоторые предводители переходили на сторону врага. Несмотря на то, Боэмунд держался, пока еще мог сохранить какой-нибудь луч надежды; наконец, однако, и он должен был признать, что он был совершенно разбит и что ему осталось только покориться воле победителя. В сентябре 1108 он отправился в Деаволис (Деболь), в главную квартиру императора, и заключил крайне унизительный мир, отказавшись от всяких притязаний на Киликию, Лаодикею и провансальские владения, Антиохию и ее область он получил как пожизненный лен, но после его смерти и это должно было достаться греческому государству, и если бы, наконец, Танкред не подчинился этим условиям, то Боэмунд сам должен был принудить его к этому оружием.

По заключении мира норманнское войско мало-помалу разошлось: часть его вернулась на родину, часть отправилась дальше в Сирию, а часть перешла в византийскую службу. Боэмунд еще осенью 1108 года отправился в Апулию, но еще столь непреклонным, что он намеревался там вооружаться для новых предприятий. Но теперь ему уже ни в чем не везло и, не совершив больше ни одного достопримечательного дела, он умер на месте своего рождения в марте 1111 года.

[27] Это можно заключить из того обстоятельства, что в решительной битве, кроме Килидж-Арслана и Ибн Данишсенда, против христиан выступили также Ридван Галебский и Караджа Гарранский, т. е. сирийские и месопотамские эмиры. Чтобы известить этих последних о приближении пилигримов и собрать их отряды, все-таки требовалось столько времени, что первые шаги к соединению магометанских военных сил были, по-видимому, сделаны уже раньше, чем кто-либо из этих эмиров узнал о маршруте христианского войска, и, вероятно, даже раньше, чем этот маршрут был принят самими крестоносными князьями. 

[28] Вилькен, «Geschichte der Kreuzzüge», II, 119 и след., порицает крестоносцев также за поход на Сивас, потому что он должен был встретить непреодолимые трудности. Но самые большие трудности, которые приходилось преодолевать этим пилигримам, заключались, по-видимому, не в характере местностей, по каким они шли, и даже не в сопротивлении сельджукских эмиров, а гораздо более в их собственном высокомерии и разнузданности. 

[29] До сих пор считалось по большей части, что летом 1101 года не только два, но даже три отдельных крестоносных войска пытались пройти через Малую Азию, так как между первым и третьим войском Вильгельм Неверский будто бы один прошел свой путь. Но, по-видимому, так называемое второе и третье войско составили только одно. См. Гагенмейера «Ekkehardi Hierosolymita», стр. 210. 

[30] О деяниях Танкреда за 1101 год мы знаем только, что в марте или апреле он принял на себя управление Антиохией, вскоре после того выгнал греков из Киликии и по меньшей мере в конце года начал осаду Лаодикеи. Чтобы он при этом намеривался помочь крестоносным братьям, прямо или посредством нападения на области эмиров Галеба или Сиваса, об этом нет известий, да это и невероятно. 

[31] Известный анекдот Анны Комнены, будто бы Боэмунд велел отвезти себя на запад, как труп, чтобы уйти от преследований греков, невероятен. 

[32] Разделение церквей уже совершилось: греки, в глазах римских католиков, были «схизматиками» (отщепенцами), как в глазах греков схизматиками были римские католики.  Прим. перев.