Убийство с гарантией: читать начало книги онлайн

— Вкусно.

— Вы извините, Василий Эдуардович, — сказала Ульяна тихо, — я на вас сорвалась. Не хотела вас обидеть. Просто день сегодня такой… Мама еще, блин, позвонила…

Как же он сразу не смекнул. Сегодня суббота, мамаша ей как раз по субботам звонит. Мать ее в этот день обычно доводит до слез — в девять утра, как по часам. Позвонит и запоет: «И не замужем ты, доча, и с работы хорошей вылетела, получаешь теперь копейки. Переживаю я за тебя, может, домой тебе вернуться? А то ничего у тебя в городе по-человечески не получается». Ульяна, когда про мать рассказывает, у нее губы трясутся.

— Что, опять в деревню звала? — поинтересовался он.

— Да я не только картошку уцененную, я говно в Питере есть буду, но домой не вернусь.

— Она просто переживает за тебя.

— И вы заладили: «переживает». Да пусть переживания свои засунет в задницу, мне от них не легче. Вы понимаете, Василий Эдуардович, это не переживания. Это глумление надо мной. Все из-за чего она по-настоящему переживает — чтобы соседи чего не подумали. Все, такое ощущение, в жизни делается — ради соседей. Мне замуж выйти и работу приличную найти нужно, чтобы маме перед ними стыдно не было! Дома прибирать надо — чтобы соседи грязи не заметили. Машину мыть — для соседей. Одежду покупать. Все для них. Все ради чужого мнения. Не ради моего счастья. Не за меня она переживает. А что в деревне скажут.

— Давай еще чайку.

— А мои косяки ей только в радость: можно сказать: «Я ж тебе говорила». Я из фирмы уволилась, чтобы на себя работать, — она выла: разоришься, пролетишь. Вместо того чтобы поддержать, сказать, что все получится, — она мне рисовала сцены, как я в нищете останусь. И я вам клянусь, когда я все-таки пролетела — она довольна была… Не знаю даже, как объяснить… Вот такая материнская любовь.

Ну, это надолго. Про мать ее можно говорить часами. Старуха — сука, конечно, редкая.

Ульяна и так из сил выбивается, чтобы показать матери, что у нее все хорошо, чтобы посылку ей прислать. Период у нее сейчас, действительно, сложный. Ульяну надо поддержать, а не травить. И не посоветуешь ведь послать ведьму лесом — все-таки мать.

После того дня она возненавидела апельсины. Это оранжевый, пахнущий ужасом снаряд, это сигнальная ракета, предупреждающая о смертельной опасности. Как назло, Иван апельсины любил. Удивлялся, что она их не покупает. Пришлось сказать ему, что на апельсины у нее аллергия и что не следует даже прикасаться к ней, пока дочиста не отмоешь их запах со своих рук.

Утро она провела в вязкой дремоте. По квартире ходила, будто пробиралась через густой кисель. Это было первое их совместное с Андреем утро, когда она отказала ему в близости. Следовало бы догадаться, что, раз столь любимое дело не вызывает вдохновения, что-то с ней неладно, но она грешила на усталость. Напрасно пораспускав руки, не найдя в ней отклика, Андрей уехал на работу, а она постаралась еще поспать. Поняв, что снов уже не дождешься, добрела до кухни, механически поджарила себе два яйца, даже сбрызнула их кетчупом. Но когда от запаха привычного завтрака замутило, а желудок отказался принять хоть кусочек, стало понятно, что это не просто усталость, а простуда или грипп. Сообщив начальнику, что работать сегодня не собирается, она, довольная, что можно наплевать на прическу и косметику, вернулась в кровать, прихватив с собой «Пригоршню праха» (очередная книга из библиотеки Андрея, прочтение которой поднимет ее немного в собственных глазах). Болезнь при правильном к ней отношении может даже сойти за праздник. Но, как она ни старалась, удовольствия от безделья получить не могла, тело ломило в ознобе, глаза пекло. Строчки в книге были как вереницы муравьев.

Она позвонила Андрею, но он не взял трубку. Вспомнив, что сегодня он сдает журнал в печать и ему нужно проверить, чтобы вся реклама красовалась на положенных страницах, она на какое-то время оставила его в покое. Но каприз уже назревал в ней, было жалко себя, хотелось, чтобы Андрей сделал что-нибудь этакое ради нее. Правда, если бы ее спросили, чего она именно хочет, она затруднилась бы с ответом. Да пусть он хотя бы узнает, что она слегла! Она написала ему слезливое сообщение, до которого, если бы не болела, никогда бы не опустилась, и принялась ждать сочувствия. Но получила в ответ лишь отписку: «Я занят, перезвоню». В раздражении она набрала его еще несколько раз, и, на свою беду, он взял, наконец, трубку. Температура уже вовсю шуровала в голове, и Андрею пришлось выслушать все те женские жалобы, которые говорятся не ради того, чтобы упрекнуть, а чтобы получить толику внимания. «Я понимаю, что тебе плевать, — ныла она, сама уже понимая, что перегибает, явно перегибает, — но может быть, ты поговоришь со мной хотя бы минуту?» В результате разговор докатился до произнесенного им мрачно «Чего ты хочешь?», и она, действуя по вдохновению, потребовала того, что всем больным по каким-то неписаным правилам вынь да положь — апельсинчиков. «Апельсинчиков?» — переспросил он (как ей показалось, довольно брезгливо, хотя, скорее всего, просто не расслышал). — Ты хочешь, чтобы я привез апельсинов?» Но она уже не хотела объяснять. Она хотела обвинять. «Да, твою мать, апельсинов. Простых апельсинов. С витамином це! У меня скоро цинга уже будет, а не грипп! Ты не видишь, что ли, что мы едим? Одни углеводы — картошку, хлеб. Да я и болею, потому что мне не хватает фруктов. Но раз тебе трудно, я сама — схожу и куплю! Не буду отвлекать от важных дел».

На секунду даже возникло чувство удовлетворения, все-таки их первая ссора. Может быть, и даже, скорее всего, в ту минуту еще можно было все исправить, сказать ему, что она погорячилась, что это все грипп. Что она ждет его и любит, а слова — это всего лишь слова. Никогда она не позволяла себе укорять Андрея за то, что у них пуст холодильник, за то, что с ним она не может позволить себе фрукты. А теперь недвусмысленно намекнула, что он морит ее, привыкшую к вкусной пище, голодом, что получает он гроши.

Но трубка была уже повешена, а жалость к себе только распухала, требуя новых выходов. И она позвонила Кириллу. И сказала без приветствий, что ей очень, очень плохо. Кирилл приехал буквально через пятнадцать минут и с порога оценил ситуацию — сестра валяется с распухшим носом посреди бардака. Он подошел к ней, взял за подбородок и посмотрел в глаза. Что-то в его взгляде было такое, что она стала жалеть себя еще сильней.

«Что ты воешь?» — наконец поинтересовался он и поставил на стол пакет, раздутый от банок и коробок самых разных размеров и форм. «У меня, кажется, грипп, — всхлипнула она, — а Андрею плевать». — «А я испугался, что он тебя отлупил». Это было по-настоящему смешно, она наконец улыбнулась. Чтобы Андрей ее ударил? Чтобы он ударил женщину? Да вообще кого-нибудь? Кирилл, конечно, лукавит. Будь у него хоть малейшие подозрения, что ее избили, он ни за что не заехал бы по дороге за продуктами. Всегда он преподносит свою заботу грубовато.

Кирилл заварил чай, соорудил возле постели на табуретке небольшой фуршет. Принес блюдца, салфетки. Сделал бутерброды. Нарезал апельсины кружочками. Присел на кровать и погладил ее по голове, сказал: «Ешь, даже если не хочешь». — «Ты, наверное, торопишься», — прочавкала она, капая апельсином на простыню, но он, подтерев ей подбородок салфеткой, покачал головой — никуда он не поедет, пока ей не станет лучше… Потом она задремала, а когда открыла глаза, Кирилл был рядом. «Мне действительно стало лучше», — призналась она, потягиваясь. Навалилась дикая слабость, но это было бессилие выздоровления. Тело стало невесомым, если сдернуть с нее одеяло, она, наверное, взмоет вверх, подхваченная сквозняком. Однако, вместо того чтобы дать ей насладиться сошедшим на нее спокойствием и умиротворением, Кирилл начал читать нотации, которых, она надеялась, уж сегодня избежит. «Разве можно так жить?» — спросил он сухо. «А что не так?» — прошептала она еле слышно, чтобы снова вызвать жалость. «Тебе разве непонятно, почему ты болеешь? У вас постоянно холодно. Ну ладно, твой принц не может вставить новые окна. Это, ясное дело, никому не по силам. Но купить элементарный обогреватель он хотя бы в состоянии? Я понимаю, у вас любовь и все такое. Но он, — тут Кирилл выругался, — видит, что любимая женщина мерзнет, и ничего не делает. Это как вообще называется?»

Видя, что она собралась возразить, Кирилл жестом показал — сейчас это не поможет: «И не надо мне говорить, что что-то изменится. Зарабатывать нормально он не будет. Никогда. Он не из деловых. То, что он читает книжки и тебя заставляет, это прекрасно, это зашибись как здорово. Но ты готова постоянно жить в голоде и холоде? На съемной квартире под дырявым одеялом?»

Часы стали тикать громче, и что-то в их тембре появилось угрожающее. «А если случится ребенок? Это сейчас тебе весело. Друзья эти его, вшивая богема, пьянки-гулянки, книжки-фильмы. А младенец — это значит что? Расходов в разы больше. А он и на двоих не зарабатывает. Его потолок — перекладывать бумажки, за это много не платят. И надрываться он не любит. Он же роман пишет. Писатель, куда там».

Кирилл приложил ей тыльную сторону ладони ко лбу, проверяя, нет ли жара. «Ты пойми, я тебе пытаюсь нарисовать, что с тобой будет, предостеречь. Я думал, ты пару недель тут покувыркаешься и в себя придешь. Но вижу, нужно тебе немножко мозги вправить». Хотелось закрыть глаза и отключиться. Надолго. На много-много часов. А потом проснуться и понять, что этот разговор происходил во сне. Ну как объяснить Кириллу, что она считается с его мнением и готова обсуждать положение, в котором находится, но только не сейчас, пожалуйста, не сейчас. Сейчас ей нужно одно — уснуть.

«А закончится все может совсем весело. Особенно для меня. Тащить вашу семью на горбу должен буду я. Я ведь не брошу сестру с дитём. Я ведь всегда помогу. Я ведь хренов муравей, а сестра у меня бабочка. Или кто там — стрекоза? Я горбачусь, чтобы она порхала в красивых тряпках. Андрюша хорошо устроился, все продумал. И не надо закатывать глаза. Он о будущем не парится вообще. Ему помогут! Такой вежливый клещ. Присосался — не оторвешь».

Кирилл резко вскочил и стал ходить по комнате, ероша себе волосы. «Викочка, милая. Ты не обижайся! Я ж не скупердяй какой. Я не про деньги тебе сейчас говорил. Мне денег не жалко! Ты же знаешь, что я для тебя все сделаю, все отдам. Мне за тебя обидно. Ты такая умничка у меня. У тебя будущее знаешь какое может быть? А ты споткнулась об какого-то дрища и думаешь, что это твое счастье». Наконец Кирилл сел на кровать: «Я тебя прошу об одном. Только ребенка мне не заделайте. Живи с ним. Пока. Но появится ребенок — все, кранты. Для тебя, считай, все кончено».

Удивительно, насколько чувствительны его локаторы и антенки, когда дело касается ее. Не далее как прошлой ночью Андрей сказал ей, что у него в голове засела фраза, которую она бросила у него на работе. Действительно, можно бы завести ребенка. Он хочет от нее малыша. Может быть, не сейчас, но в будущем обязательно. А и черт с ним, можно и сейчас. Такие слова с бухты-барахты не произносятся. Она была так счастлива. Умеет же Кирилл все испортить.

«И купите вы обогреватель, наконец! Как вы не сдохли еще тут?» — «Хорошо», — сказала она нарочито умирающим голосом, чтобы Кирилл понял наконец, что сил у нее нет уже ни на что. Даже слушать она больше не может, не то что говорить. Кирилл шлепнул деньги на тумбочку и стукнул по ней кулаком. Ликуя, зазвенели тонко стекла в бабкином серванте и расписные тарелки внутри — деньги сейчас настолько кстати, что не стоит даже делать вид, что она их не возьмет. В этом она согласна с братом на сто процентов — обогреватель ей нужен. Точка.

В ушах звенело, а перед глазами порхали черные снежинки. Жар порой доводил ее до зрительных галлюцинаций, поэтому, заметив, что по полу катится оранжевый мячик, она не слишком удивилась. Мяч появился из-за приоткрытой двери в коридор и по пути превратился в апельсин. Эта раздолбанная дверь не закрывается плотно, ее следовало бы поменять, но кому это надо в съемной квартире. Апельсин качнулся и замер прямо возле кровати. Она посмотрела на Кирилла, хотела убедиться, что он видит это тоже, но он сосредоточенно тер какое-то пятнышко на рубашке. Попыталась прошептать «Кирилл», но не смогла, во рту стало совсем сухо. Дальше галлюцинация являла себя отдельными кадрами-вспышками. Вот открылась дверь. Вот Андрей уже в комнате. Вот он стоит, молча глядя на них. Протянул к ней руку, будто просит о помощи. Не найдя в ней поддержки, тянется к Кириллу. Пятится назад. Упала задетая его ногой табуретка. На полу лежат стаканы, блюдца — ничего не разбилось. Вот Андрей уже возле Кирилла. Кирилл крупным планом: на лице глупое выражение малыша, застигнутого врасплох за шалостью, но старающегося быть важным. Ее рука тянется к лицу, чтобы закрыть рот, из которого почему-то вырывается хихиканье, но застывает на полпути. Картина полностью немая.

То, о чем она сейчас скажет, на суде она, конечно, не произнесла. Зла она никому не желает. С Кириллом она тоже никогда об этом не заговаривала, чтобы не будить в нем зверя. Но это важно для нее лично. Она бы никогда не брала серьезно в расчет слова Кирилла «Ты дура и просто плохо знаешь своего Андрея». Но это открытие действительно заставило ее усомниться в том, что она Андрея знает.

Еще долго после того дня она искренне была уверена, что Андрей действовал в состоянии аффекта. Поддался порыву. И только когда она немного успокоилась, правда наконец выкатилась из тумана, круглая и яркая, как тот апельсин. Андрей хоть и был в шоке, но от кое-какого позерства не удержался. Он зашел в комнату — уже зная, что его там ждет, — но все равно решил эффектно предварить свое появление на сцене метанием апельсина. Апельсин был — брошенный упрек. «Ты так капризничала, милая, так укоряла меня, что я не выдержал. Бросил важную работу и поехал за фруктами, чтобы бросить их к твоим ногам. Так получай. И своего братца не забудь угостить». Нет, перед тем как впасть в аффект, Андрей отыграл свой маленький спектакль. Сначала было выступление, только потом месть. Странно, что Кирилл этого не понял. А может, понял, да просто не хочет об этом говорить. А если Андрей знал обо всем еще прежде? А то и c самого начала? Если он просто ждал подходящего момента? Господи, он и нож наточил накануне.

Нет же. У нее скоро паранойя будет из-за того, что Кирилл постоянно ее пугает возвращением Андрея. И нож она сама попросила Андрея наточить, он просто был тупой. Тупой нож.

Звук вернулся, обрушившись на нее со всех сторон. Захрустело под ногой Андрея блюдце. Задышал тяжело Кирилл. Она услышала собственное испуганное «ой». Андрей медленно, с какой-то торжественностью ковырял ногой рассыпанную посуду, не поднимая глаз, и спрашивал тихо сам себя: «Да где же он?» Наконец поднял с пола нож, которым Кирилл резал апельсины. Медленно ползущие кадры теперь зачастили, будто на быстрой перемотке. Она увидела, что в руке у Андрея уже только желтая рукоятка, а лезвие погрузилось Кириллу куда-то под ключицу. Она закричала, вскочила с кровати, толкнула Андрея в спину, крича: «Ты что, ты что?» Он даже не покачнулся, все-таки болезнь совсем ее обессилила. Кирилл был в белой рубахе. Как за какую-то долю секунды на ней успело расплыться такое большое кровавое пятно? В голове не укладывается. Она успела подумать: «Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы все прекратилось, пусть вид крови утихомирит Андрея». Но Андрей уже вжал Кирилла в бабкин сервант, тот трещал. Сколько сил придает человеку ярость! Кирилл ведь крупный, накачанный. Почему он до сих пор не вырвался? Наконец разбилась стеклянная дверца, посыпались со звоном тарелки. У Кирилла уже перекосило лицо, он с трудом удерживал руку с ножом, балансировавшую близко от него, слишком, слишком, слишком близко! Она подняла табуретку, опустила на голову Андрею. Но было поздно. Нож успел еще два раза проникнуть Кириллу под ключицу. Она чувствовала эти удары, ее скрутила боль, стало трудно дышать.