А-Яо тихонько покачал головой.
— Извини, что в который раз уподобляюсь Не Хуайсану, — скривил он губы в горькой усмешке, — но я и этого не знаю. Однажды выяснилось, что поместье сожжено, и на развалинах никого не осталось. Мои люди искали Сюэ Яна, но то ли делали это плохо, то ли в ту пору ему хватило ума залечь на дно. Моя вина в том, что со временем я прекратил поиски. Все было тихо, и я, каюсь, даже позволил себе надеяться, что, быть может, Сюэ Ян и сам сгорел в том пожаре. Или сгинул после. Или нашел себе кого-нибудь и зажил мирной жизнью… хотя последнее — вряд ли. А у меня было полно других дел, и, так или иначе, я поверил, что больше никогда о нем не услышу.
Лань Сичэнь устало вздохнул и помассировал пальцами виски. Острая боль, вроде, поутихла, однако тяжелый гул остался. Сейчас пустить бы ци по меридианам и избавиться от него, но у Лань Сичэня после сегодняшних событий почти совсем не осталось сил. Да и не после сегодняшних тоже: минувшие дни, нанизываясь друг на друга, словно высасывали из него внутреннюю энергию. Доселе Лань Сичэнь, будучи открытым и общительным, плохо понимал людей, желающих спрятаться от мира и посвятить себя уединенным медитациям, однако сейчас, пожалуй, хотел для себя именно этого.
А-Яо под его боком совсем притих. Его лицо, пусть с чужими чертами, но за эти несколько дней тоже ставшее почти совсем родным, вдруг начало выглядеть спокойным и чуточку отрешенным. Взгляд, устремленный куда-то вперед, казался не то чтобы равнодушным, но каким-то отстраненным. И в тот момент, когда Лань Сичэнь осознал, что подсознательно ожидает, что на этих губах вот-вот заиграет вежливая, но ничего не значащая улыбка, его сердце кольнуло болью.
Ему — и только ему! — А-Яо никогда не улыбался так, как остальным. Никогда перед Лань Сичэнем на его лице не появлялось выражения «Я знаю, что вы все меня ненавидите, но я милый и полезный, так давайте же побудем цивилизованными людьми, и вы сделаете вид, что можете меня терпеть?» Лань Сичэнь всегда немного гордился этим: рядом с ним его А-Яо имел возможность не играть никаких ролей и быть самим собой.
И пусть А-Яо, оказывается, никогда не переставал играть роли. Пусть для спокойствия Лань Сичэня, как он утверждал, но все же и от него А-Яо скрывал столь многое в своей жизни. Однако вот это выражение — оно даже не было маской. Оно являлось доспехом, в который А-Яо облачался, выходя навстречу тем, кто мог его ранить. В этой броне застревали и пренебрежение, и презрительные взгляды, и грязные слова, и даже физические удары.
Лань Сичэнь никогда бы не подумал, что эти доспехи А-Яо придется надеть перед ним.
— А-Яо… — прошептал он на грани слышимости и, прежде чем успел обдумать свои действия, притянул хрупкое тело в свои объятия. — Я тебе верю.
Названый брат коротко дернулся в его руках, а затем замер. Только тихое, теплое, чуть рваное дыхание, согревающее шею Лань Сичэня, и отчаянно колотящееся сердце, которое, казалось, пыталось перепрыгнуть из одной груди в другую, свидетельствовали, что Лань Сичэнь держит в руках живого человека, а не тень и не видение из сна.
— А если я тебя обманываю, эргэ? — вдруг очень тихо спросил А-Яо, не поднимая головы и не шевелясь.
— Да ты меня всю жизнь обманываешь, — Лань Сичэнь удивился бы, как легко далось ему это заключение, если бы он не был уже вымотан и выжат досуха. — Разом больше или разом меньше… А-Яо, ты ведь врешь как дышишь.
— Я же оскорбляю тебя этим… — пробормотал А-Яо, по-прежнему неподвижный. — Позорю…
— Чувствами нельзя опозорить, — устало повторил Лань Сичэнь слова, сказанные буквально этим утром Цзинь Лину. — А-Яо, я тебя люблю. Не за что-то, не вопреки — просто люблю. Что бы ты ни сделал, что бы ни сказали все остальные — это никак не повлияет на мои чувства. Но, конечно же, тебе и только тебе решать, что тебе делать с моей любовью. Если тебе и правда врать нужно так же, как и дышать — то ври, пожалуйста, себе на здоровье. Только никогда, слышишь, никогда не считай меня своим врагом!
А-Яо отстранился и уставился на него широко распахнутыми глазами. Это были не его глаза, и не его губы сейчас чуть округлились от изумления. Но за этим чужим лицом Лань Сичэнь видел родную душу, и потому смотрел словно бы сквозь него. Всего мгновение — и облик Мо Сюаньюя будто растворился в царящем в комнате сумраке, и из смазавшихся было черт сложился новый, куда более привычный образ. Лань Сичэнь огладил лицо А-Яо и, потянувшись, невесомо коснулся влажных и соленых ресниц.
Он сцеловывал слезы, не осознавая толком, что плачет и сам, а А-Яо все смотрел и смотрел на него, словно Лань Сичэнь только что разбил имеющуюся у него картину мира и подарил взамен новую — а А-Яо, его умный, практичный и талантливый А-Яо никак не мог сообразить, что с нею делать.
Этой ночью они так и не уснули. Лань Сичэнь искренне хотел дать А-Яо возможность передохнуть, не опасаясь, что Вэй Усянь уйдет куда-то с их пока еще общим телом, однако А-Яо будто бы вместе со словами Лань Сичэня получил мощную дозу тонизирующего, и теперь его глаза отказывались закрываться.
Они легли, не обманываясь больше ни дружбой, ни побратимством, и А-Яо накрепко вцепился в белые одежды. Он что-то напряженно обдумывал, и Лань Сичэню казалось, что он буквально видит, как в этой голове строятся, рушатся и вновь строятся схемы и планы. А-Яо словно сносил все имеющиеся старые постройки и возводил на их месте новые.
Лань Сичэнь был не против. Разум Яо восхищал его не меньше, а, пожалуй, даже и больше, чем его внешность. Пусть размышляет — это всегда придавало ему очарования. Сам Лань Сичэнь то проваливался в усталую дрему, то встряхивался, вновь впиваясь взглядом в задумчивое лицо А-Яо. Ему безумно хотелось продлить эти тихие ночные часы, доставшиеся только им двоим.
И, разумеется, наутро вид у обоих был достаточно помятый. Они умылись, окончательно стирая остатки слез, и привели в порядок свои одежды, однако отпечаток на их лицах остался. К счастью, Лань Сичэню не было нужды выходить к своим юным адептам. Еще накануне он взял с Ванцзи обещание, что тот проследит за возвращением молодых людей в Облачные Глубины. Брат не был доволен — Сичэнь подозревал, что, даже отдав вторую руку, Ванцзи все же надеялся не устраниться от поисков окончательно, — однако обещание все же дал.
К тому часу, как они спустились вниз, из гостиницы исчезли даже адепты других орденов, и никто не мешал им посвятить немного времени завтраку. Впрочем, А-Яо опять в задумчивости лишь ковырялся в своей чашке с рисом, пока Лань Сичэнь не сказал ему с улыбкой, за которой прятал тревогу:
— Насколько я могу понять, ты так мстишь молодому господину Мо, — произнес он, одновременно пододвигая к А-Яо блюдо с пирожками. — Он твое тело перекармливает, а ты его — моришь голодом.
А-Яо фыркнул, но все же взял пирожок.
— Не могу думать и есть одновременно, — пожаловался он, держа пирожок в руке, однако не откусывая от него. — Тем более не могу есть, когда не могу найти решения.
Лань Сичэнь подлил ему чая, и А-Яо пришлось наконец приступить к пирожку.
— Что за знаки получал Лань Ванцзи? — демонстративно расправившись с последним кусочком, продолжил А-Яо. — Да, я знаю, подслушивать нехорошо… Но, по сути, я ничего толком и не услышал…
— Это потому, — вздохнул Лань Сичэнь, — что слышать особо было нечего. Ванцзи так и не смог мне ничего внятно объяснить. Он понял — и все тут.
Он помолчал немного, а потом с сожалением добавил:
— Мне всегда казалось, что я хорошо знаю Ванцзи. Однако правильно все же говорят, что чужая душа — потемки. Я знаю, что он любил Вэй Усяня долгие годы, как до его смерти, так после нее. Знаю, что он на многое готов, чтобы его вернуть. Вчера вечером… Я ужаснулся, когда понял: Ванцзи допускает мысль, что Вэй Усянь мог вернуться в чужом теле. Допускает… и согласен на это. Даже приветствует.
Лань Сичэнь вцепился в чашку с чаем, так, словно ему требовалась хоть такая ненадежная опора, и закончил совсем тихо:
— А вчера ночью я осознал… что понимаю его, — Лань Сичэнь поднял свои потемневшие вдруг глаза и встретился с настороженным взглядом А-Яо. — Я поступил бы так же.