— Ничто, никому, нигде, никогда!
И вот его не стало. Сорок пять. В расцвете сил и жизненного опыта.
Несмотря на пандемию, проводить Нодара в прощальном зале Троекуровского кладбища собрались многие, хотя толпы, конечно, не было. Засвидетельствовав перед «обчеством» свое присутствие на церемонии, Подлевский встал в сторонке и слушал звуки поминальных выступлений общих знакомых, добрым словом и последним «прости!» провожавших Нодара на вечный покой. Да, он слышал только звуки, не воспринимая смысла речей, потому что в мозгу звучали отнюдь не похоронные мотивы, не о бренности всего сущего раздумывал он на печальном обряде, а, воспользовавшись вынужденной паузой в нескончаемой жизненной суете, мысленно перебирал и выстраивал по приоритетам текущие дела, которых накопилось слишком много.
Когда похоронная процессия двинулась в скорбный путь к уже разверстой могиле, Подлевский вышел одним из последних. И неожиданно увидел стоявшего в сторонке шофера Ивана, который вовсю размахивал руками, призывая Аркадия подойти к нему.
Подлевский удивился, однако особая активность обычно флегматичного водителя заставила сделать несколько шагов в его сторону.
— Чего машешь? Что случилось?
— Аркадий Михалыч, — возбужденно, громко зашептал Иван. — Я ходил по кладбищу, смотрел. Пойдемте, покажу, что увидел.
Через несколько минут он подвел Аркадия к могиле без надгробия, с высоким, не более, чем прошлогодним, холмиком земли, позади которого торчала железная стойка с табличкой, на ней имя усопшего. В глаза Подлевскому ударила фамилия «Донцов»...
И все былое в душе его отозвалось...
О Нодаре Малкоеве он забыл сразу. Быстрым шагом направился к выходу с кладбища, на ходу кинув шоферу только одно слово — «домой». Ехали долго, но Аркадий, полулежа на заднем сиденье «порше», ни о чем не думал, он готовился к тому, чтобы все очень тщательно обдумать. Когда выходил из машины, сказал Ивану:
— Неделю я тебя видеть не хочу, буду вызывать такси. За неделю узнаешь о Богодуховой все. Понял?
Поднялся в квартиру на десятом этаже, быстро приготовил себе кофе в удобной английской кофеварке, выпил чашку, закусывая овсяным печеньем, не раздеваясь, удобно устроился на тахте, подложив под голову две небольшие диванные подушечки.
И стал думать.
Как женщина, вообще как личность Богодухова Подлевского не интересовала. Лишь мимоходом проскочила мыслишка о том, что ей, матери-одиночке с малым ребенком, теперь не сладко, — но это ее проблемы, Аркадия они не касаются. Но смерть Донцова Подлевского потрясла. Хотя перед глазами был пример Нодара, он был уверен, что этот омерзительный «Власыч» погиб внезапно, от несчастного случая, ковид можно исключить на сто процентов. Во-первых, возраст все-таки не зона риска, а во-вторых... Да черт с ним, в конце концов, помер и помер, нет его теперь, и это самое важное, гадать, отчего да почему, — он и этого не достоин. Как ни странно, главный вопрос, который щекотал Подлевского, был связан не с судьбами Богодуховой и Донцова, не с обстоятельствами его смерти. Покоя не давало иное: почему это случилось именно сейчас? Что-то мистическое чудилось Аркадию во внезапном устранении Донцова — так вовремя! Подлевский не числил себя злобным мстителем, собирающим черепа поверженных врагов. Он вообще не думал о человеческой драме Донцова и Богодуховой, заядлый патентованный патриот «Власыч» для Аркадия был не конкретной личностью, а воплощением некой чуждой силы, вечно встававшей на его пути. Если бы не эта сила, он давно подмял бы Богодухову: отхватил сначала часть ее квартиры, затем завладел квартирой полностью. И вот этой силы вдруг не стало! Именно сейчас, накануне решающей схватки. К тому же случилось все без какой-либо «помощи» со стороны Подлевского. Само собой! Это более всего и задорило. Не знак ли? Не подсказка ли свыше о том, что настает время решительных действий по переустройству Рашки-парашки? Беззащитность Богодуховой становилась для Аркадия своего рода символом общей российской неприкаянности, что обеспечивало победу в той большой игре, какая шла теперь и при участии Подлевского.
Он перебирал в уме события последних месяцев, сопоставлял советы Суховея с политической реальностью и приходил к выводу, что Байден действительно всерьез взялся за Россию. «Выбить ее из мировой игры до неизбежной войны с Китаем!» Что нужно для этого? Бить всюду, где есть русский интерес, демонизировать и шатать режим внутренними беспорядками с адреналиновыми молодежными забавами и, наконец, сменить хозяина Кремля. Скажем, вернуть Медведева.
Размышления Подлевского все более отдалялись от Богодуховой. Он вспомнил странный штурм Капитолия перед инаугурацией Байдена, и в сознании сразу всплыла мудрая истина о «сожительстве» революции и провокации. Дельная мысль! Ну, вопрос тут, конечно, не в Гапонах и Азефах, это прошлый век. Сегодня проблема ставится гораздо крупнее. Надо опираться на «Категории» Аристотеля, в которых запечатлена вечность: «Злу иногда противостоит зло». Именно стратегию Аристотеля использовал «архитектор перестройки» Яковлев, в книге которого Подлевский вычитал кое-что очень для себя полезное: «Для пользы дела приходилось лукавить. Говорил об обновлении социализма, а сам знал, к чему идет дело». Но разве идея инфильтрации в путинскую власть, одобренная страсбургским мозговым штурмом, не есть нечто подобное? И она тоже принесет успех, причем быстрее, чем казалось поначалу. Мистическая гибель Донцова, олицетворявшего враждебную силу, в сознании Подлевского меняла представления о завтрашнем дне и побуждала Аркадия заново осмыслить собственное будущее. Американская стажировка, участие в страсбургской джет-эскападе и новый круг московских знакомых подняли его мышление на новый уровень. Ментально он пребывал уже в иной среде, где обсуждались «роковые» вопросы верховной власти. Теперь он знал, что лидерская стратегия Брежнева заключалась в том, чтобы предоставлять право близкому окружению соперничать за его благосклонность. Горбачев, наоборот, приближал людей по своему выбору. Путин просто притащил с собой питерскую и отчасти старую чекистскую команду, а теперь испытывает катастрофический дефицит «своих» кадров. Но все это — уже история. Аркадий листал ее исключительно с обиходной целью: пора задумываться о том, на каких принципах будет формироваться следующая обойма государственных деятелей.
Но кому судьба России предоставит право заниматься подбором такой обоймы? Ответить на сей вопрос Подлевский, разумеется, не мог, даже не пытался. Его изощренный, обогащенный новыми познаниями и смыслами мозг ставил эту важнейшую проблему в целом, как таковую. Вслед за пророком всегда шагает стратег. После Иисуса Христа пришел апостол Павел, реально утвердивший христианство. За Марксом явился Ленин, воплотивший в жизнь пророчества «Капитала». Сейчас наступает такой момент российской истории, когда вот-вот воздвигнется новый пророк, — уж не мелькнул ли он в череде скандальных отравлений? — который объявит наконец о губительности всех этих особых путей, державностей и прочих изобретений извращенных русских умов, провозгласив идею западной нормальности. А сразу после него — темп исторического движения в цифровую эпоху неизмеримо возрос! — придет тот стратег, на которого и предстоит ориентироваться ему, Подлевскому.
Ближайшее будущее начинало выстраиваться в единую четкую цепь событий и действий. Да! Есть, вернее, будет еще и газета... Но теперь, после мистическо-символической гибели Донцова, к тому, о чем говорил Суховей, примыкала и сугубо личная задача: через газету, которую Аркадий курирует по линии Боба, можно выйти на самую высокую элитную прослойку, показать себя, создать о себе должное мнение и заручиться очень прочной поддержкой в привластных кругах.
Перспективы вырисовывались весьма отчетливо, и мысли Подлевского вернулись к Богодуховой, чья судьба и психологически, и мистически для Аркадия была теперь связана с общими переменами российской жизни. Он не случайно дал Ивану целую неделю на выяснение того, что с ней произошло после смерти Донцова. Необходимо узнать все точно, досконально, скрупулезно. И, обладая полным знанием о ее сегодняшней жизни, надо...
Впрочем, это уже другая тема, которую предстоит обдумывать через неделю.
Правда, в донесении Ивана ничего особо интересного не было. В целом, если не принимать в расчет нюансы, оно подтвердило предположения Подлевского.
Богодухова живет в квартире Донцова. Не работает, а нянчит чужих детей — помимо сына, при ней две девочки-двойняшки примерно пятилетнего возраста. Сколько за них платят, Иван не знает. К ней порой заезжает военный — всего-то майоришка. Но щеголёк, весь из себя, — видимо, она его принимает. Каждый день гуляет с детьми в скверике около дома. Иван ни разу не видел, чтобы она говорила по мобильнику: ей не звонят, и она не звонит. Судя по настроению, пребывает в полном упадке.
Выслушав Ивана, Аркадий принял решение сразу. Пространство жизненного выбора у Богодуховой предельно сжато, он должен безжалостно унизить ее, наказать за прежнее высокомерие по отношению к нему, чтобы она окончательно впала в ничтожество. Эти личные мотивы очень органично дополнялись более «высокими» соображениями: Подлевский ловил себя на мысли, что его отношение к этой женщине, вечно одетой в наряды цветов российского флага, как бы окрашено в идейные тона. В нем клокотало желание жестоко ущемить ее, а затем издевательски завладеть ею. Но он мстил не за поражение при захвате богодуховской квартиры, даже не за то, что она предпочла квасного патриота Донцова, — все это, как стали говорить во времена пандемии, лишь «побочки». Он подсознательно мстил Богодуховой за то, что она вообще существует на белом свете.
И абсолютно свободный в проявлении своих ненавистных чувств — да, да, ненавистных, он не стеснялся этого слова! — Аркадий мгновенно вычислил, с какой изощренной пытки начнет моральную расправу с этой женщиной.
Между тем жизнь Веры Богодуховой постепенно входила в новую колею. Все тщательно обдумав, посоветовавшись с мамой, она согласилась на предложение Устоева и открыла, как она сама считала, детский сад на дому. После первых суматошных дней в непривычной обстановке Ирушка и Надюшка освоились, подружились с «мамой Верой» и оказались чудесными девчонками. Через месяц сама Вера уже не мыслила жизни без них. К тому же они много возились с Яриком, которому было интересно играть со «старшими», что очень облегчало домашний быт и гулянье. Малыши возились на хитроумной детской площадке из пластика, а Вера сидела на лавочке чуть в сторонке, наблюдая за ними на расстоянии.
И каждый день она отправляла девчонок «в школу», которая размещалась в бывшем кабинете Виктора и где она сама вела «уроки». Читала детям книжки, разрешала полчаса «играть» на компьютере. Но особенно Ирушка и Надюшка любили «литературные» рассказы «мамы Веры», которые на деле были импровизациями. Конечно, «в классе» присутствовал и Ярик. Он пока мало что понимал, но вел себя очень смирно, потому что за нарушение дисциплины его могли выставить из кабинета.
В этой «школе» Вера и сама училась избывать тяжкие времена своей жизни.
Регулярно заезжал Арсений Андреевич Твердохлебов, привозил деньги, продукты, передавал приветы от Петра Константиновича, который пребывал в каких-то стратегических военных далях. Но к весне Веру все сильнее начал тяготить один вопрос, который она не осмеливалась задать порученцу Устоева. Могила Виктора на Троекуровском кладбище была сиротливой — без надгробия. Однако средств на то, чтобы установить приличную мраморную плиту, у Богодуховой, конечно, не было. Она мучительно размышляла, к кому обратиться со своей просьбой — к Устоеву или к Ивану Максимовичу? К кому и когда? А может быть, перетерпеть еще годик?
Эти мысли начали особенно терзать с наступлением погожих предлетних дней. В Поворотиху Вера решила не уезжать: трое детишек — слишком большая нагрузка на престарелых Деда и Антонину. Летовать она задумала в Москве, безотъездно, и один раз вместе с Владимиром Васильевичем съездила на кладбище, принесла цветы на сиротливую могилку. Та поездка еще сильнее взбаламутила душу. И, сидя на лавочке в скверике, она только и думала о том, как обиходить последнее пристанище Витюши.
Скверик был овальной формы, с дальним и боковым входами. Его огибал узкий проулочек с односторонним движением, но машин почему-то было немного. Видимо, он упирался в какие-то транспортные неудобья. В тот день Вера, как обычно, сидела на своей лавочке, обдумывая тяготившую ее проблему и вполглаза наблюдая за возней на детской площадке. Случайно обратила внимание, что вдоль изгороди скверика медленно едет большая белая машина, но плач Ярика заставил сразу перевести на него взгляд. Ничего особенного, слегка ушибся, и девчонки бережно растирают ему колено. А когда снова оглядела пустынный сквер, заметила, что белая машина стоит у дальнего входа. Примерно через минуту из ее задней двери медленно вылез какой-то человек и не спеша по мощенной плитками дорожке направился в ее сторону.