Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Подлевский, Подлевский... — принялся вслух перебирать Иван Максимович. — Нет, не слышал. Кто таков? Что за птица?

— Его знает Владимир Васильевич.

— Владимир Васильевич?! — С необычной для его неторопливой манеры прытью метнулся к дверям, распахнул их настежь, во весь рот, что было сил закричал: — Владимир Васильич! Сюда! Ко мне! Скорей! Сей момент! Где ты, мать твою?

В кабинет ворвался изрядно испуганный Владимир Васильевич. Сработал профессиональный инстинкт: Вера с внутренним смешком, хотя ей было совсем не до смеха, заметила под откинутой полой его пиджака расстегнутую кобуру.

— Садись! — рявкнул Синягин, указав пальцем на кресло у дверей. — Говори все, что знаешь о Подлевском.

Владимир Васильевич кинул быстрый вопросительный взгляд на Веру, она кивнула головой, встала и подошла к дальнему окну с широким видом на замерзшее Химкинское водохранилище.

Иван Максимович почти не задавал вопросов, угрюмо сидел за письменным столом и вертел в пальцах карандаш. Когда Владимир Васильевич рассказал, как папаша Подлевского принудил к самоубийству Сергея Богодухова, как нынешний Подлевский пытался завладеть Вериной квартирой и как подготовил пожар в Поворотихе, Синягин сухо процедил:

— Спасибо. Иди.

— Иван Максимыч, вы его один раз видели, — вставая с кресла, напомнил Владимир Васильевич.

— Я? Где? Когда?

— Помните, на Рублевке было большое заседание по американским санкциям? Вы там много выступали. Он за столом сидел, но молчал.

— Нет, не помню, — отмахнулся Синягин. — Иди.

Подошел к Вере сзади, осторожно обнял за плечи.

— Настрадалась моя девочка, такое из памяти не выкинешь. — Помолчал. — Дело серьезное, я принимать решение не вправе, не мои дети. Да и вообще, задача усложняется. Возьмешь ты двойняшек или не возьмешь, как их отец воспримет твое «нет!» — это один вопрос. Но теперь во весь рост вырастает другой: как защитить тебя от супостата? Этого Подлевского на месте не положишь, не прихлопнешь, он не сам по себе, он — олицетворение... — Кого или чего, не сказал. — Увертливый слизняк, пройдоха, по мелочам размениваться не придется. — В его интонации Подлевский уже звучал как бы во множественном числе. — Ни шагом, ни локтем его не измеришь. Крашеный, видать, картон. — Для Синягина это была высшая степень подличанья. — Блеск и треск.

Вернулся к письменному столу, мягко, по-отечески продолжил:

— Давай-ка, Вера батьковна, с тобой так договоримся. Три денька ближайших побудь-ка в Москве, не езжай в Поворотиху, чтобы туда-сюда за сто верст не кататься. А я тут разберусь кое в чем, может, снова увидимся. Посоветоваться мне с нужными людьми надо, и ты, возможно, понадобишься. Как у нас говорят, будь под рукой.

В пустую квартиру Вера ехать не хотела, и Владимир Васильевич отвез ее к маме. В тот вечер они очень долго сидели за чашкой чая, сетуя на свою женскую долю, советуясь о дальнейшей жизни, а в общем-то плакались друг другу.

Синягин позвонил Устоеву сразу после отъезда Веры, и в тот же вечер Петр Константинович был в Покровском-Стрешневе.

Сперва по совету Ивана Максимовича он заперся в одной из комнат со старшим охранником и из первых рук выслушал рассказ о похождениях Подлевского. Потом всего-то четверть часа они оставались с Синягиным наедине. Обсуждать было нечего, все предельно ясно.

— Петр, ты понимаешь, как теперь высвечивается вопрос? — спросил Синягин, чтобы согласовать позиции.

— Еще бы!.. Но меня вот что смущает, беспокоит. Мы с тобой одно планировали: договаривались, что моего имени она пока знать не будет. А теперь все так прескверно поворачивается, что мне придется ей открыться. Самому. Не кстати...

— Ну, что кстати, а что не кстати, только сама жизнь показывает, — с подтекстом вставил Синягин.

Устоев глазом не повел, закончил мысль:

— Без этого уже не обойтись, дело гораздо глубже, чем думалось.

— Но стратегия, насколько я понимаю, прежняя?

— Тактика меняется, дорогой Иван Максимович, тактика! Как принято у нас говорить, кризис прогнозов. Я ведь на что рассчитывал? Уйти в тень на пару годков, а там и видно будет. Но тут — жизнь на кону! Возникли такие обстоятельства, что лично обязан быть на переднем крае. У камина, когда мы с тобой по тактике мужской разговор вели, я тебе душу выложил. Сказал, что, впервые ее увидев, сразу понял: неисцелимо! Глаз не мог поднять, боялся взглядом встретиться — она бы все вмиг прочитала, создалась бы неловкость. А тут мне предстоит с ней напрямую общаться. Как себя упрятать?.. Трудно, Иван Максимыч, очень трудно. Она ведь вдовьи слезы еще не выплакала. Ну ладно... Мне нужны сутки, чтобы поднять все по Подлевскому. Но чувствую, проблема не простая, не в нем дело. Вера Сергеевна не зря сказала, что речь идет о неких силах, на пути которых стояли она с Донцовым, да и мы с тобой на их пути стоим... С Верой Сергеевной встречусь послезавтра, связь через твоего охранника. Только вот где встретиться?..

На прощание они приобнялись, словно перед боем, и Синягин сказал:

— Мы с тобой не существа мужского пола, а самые что ни на есть мужики. И давай без цирлихов. Что там да как, пока неизвестно. Но если вдруг понадобятся ресурсы, чтоб какие-нибудь полозья подмазать, звони сразу. У генералов в этом смысле не слишком густо.

Между тем вопрос «где встретиться с Верой Сергеевной?» был для Устоева одним из самых сложных. Не звать же в ресторан женщину, недавно потерявшую любимого мужа, с которым столь счастливо делила земную юдоль? А в театр, чтобы посидеть в фойе? Нелепо, глупо. Побродить по пустынным залам в каком-нибудь безлюдном музее? Тоже невнятица. Петр Константинович чувствовал себя отнюдь не в «генеральской тарелке». Вера Богодухова обожгла его сразу и бесповоротно, он всю жизнь мечтал именно о такой женщине, не представляя себе ее облика. И, увидев, сразу осознал: вот она! А уж когда Вера начала говорить... Да, генералы тоже плачут. Она замужем, недавно родила, и в сознании Устоева даже не шевельнулась мысль о знакомстве с ней. Вера Сергеевна Богодухова сразу заняла навсегдашнее место в его отвлеченных, неисполнимых мечтаниях. Согревало, что на белом свете есть такая замечательная женщина, он мысленно желал ей счастья и ничуть не сокрушался от того, что она движется во Вселенной по совсем иной орбите, нежели он, и им никогда не пересечься. Вера как бы потеряла для него плотские черты, превратившись в яркую звезду, случайно мелькнувшую на небосклоне его жизни.

Человек, закаленный моральными тяготами воинской службы, ставящей приказ выше личных надобностей и желаний, мужчина, потерпевший жесточайшее поражение в семейной жизни, Устоев, подойдя к генерал-лейтенантскому рубежу — на плечах погоны не с неба, а доставшиеся кровью, потом, характером, — обрел душевное спокойствие, которое сформулировал как девиз, некое кредо: прожить жизнь можно без счастья, — как с намеком говорят в таких случаях, преодолев кризис духоподъемного жанра. Но во все свои дни — обязательно с достоинством.