Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Где же искать работу, когда подрастет Ярик?

Впрочем, это был не самый сложный вопрос. Веру не покидала уверенность, что в трудный час, коли он наступит, ее возьмет к себе Синягин — скажем, на должность референта. Образование позволяет, а с деловой документацией, этой тарабарской грамотой, она разобраться сумеет. В общем, на трудовом фронте все со временем уладится. Гораздо сложнее было с улаживанием душевных разладов, которым ни конца ни края. Веру страшила ее ненужность, возникшая после гибели Витюши. Ненужность — хуже рабства. С ним, в светлых надеждах на будущее она была словно у Христа за пазушкой, а на людях, как случилось на торжестве у Ивана Максимовича, стала бриллиантом чистой воды в оправе. Но Витюши не стало, и она теперь ноль без палочки. Далекая от наивности, Вера понимала: кому нужны умные речи одинокой женщины, вдобавок еще достаточно молодой? Где, в какой среде, в каком обществе может она попытаться воздействовать на обстоятельства жизни своей искренней верой в завтрашний день России? Да и сможет ли думать-говорить как раньше, когда все, что волновало ее, она как бы обкатывала в легких перепалках с Виктором, чьи согласия или несогласия будили мысль?

Кому она сейчас нужна? — шелестела Вера губами под маской. Зачем? Все прахом. Дело зашло слишком далеко, другая жизнь, духовное сиротство стучится в ее двери, и рад не рад, а встречай. Туман неопределенности застилал жизненную перспективу. Страшное чувство ненужности — навсегда! — бередило душу, ранило, жалило, удручало в тысячу раз сильнее, чем неустроенность матери-одиночки, перерастало в позорное, гиблое ощущение своей ничтожности. Трещина разлома жизни превращалась в пропасть.

Углубившись в себя, за несколько часов монотонной поездной и автобусной тряски Вера перебрала в уме все возможные варианты самостоятельной духовной жизни и, не узрев надежды, изверилась, опустила руки, погрузилась в темные глубины сознания. Морально она была готова к тому, что отныне ей предстоит — да! — всего лишь коптить небо. По милосердию кинуть якорь референта сбоку припёку в каком-нибудь коммерческом офисе, где началит знакомый Синягина, и дело с концом. Не жизнь, а мишура. Служить на совесть, не картавить, в подлостях не участвовать и до гроба тосковать воспоминаниями о радостях короткого и, видимо, непростительно яркого счастья с Витюшей. А что до исторических судеб... Да ей теперь и горя мало, хоть трава не расти. Известно, ключи без стока болотят землю, потихоньку трясина засасывает. Жизнь как жизнь: переходы, переулки, тупики.

Прекрасное прошлое обнулилось.

Душа уже не воскреснет.

И в то же время Вера ощущала, что еще не прибрана для душевного погребения. У женщин это важнее, чем у мужчин: женщина, предчувствуя скорую встречу с Богом, старается прибраться, загодя готовит похоронный наряд, это само собой получается, когда приходят сроки.

Но душой Вера оставалась неприбранной.

Дед собрал всех, кто знал Донцова.

По возрасту они были много старше Веры, и горький опыт жизни не впервые усаживал их за стол девяти дней. Обряд соблюдали строго, каждый и по-своему сказал свое слово о Викторе Власыче. Веру даже удивило, сколь по-разному эти люди воспринимали ее Витюшу, — с безусловной симпатией, но порой под очень неожиданным ракурсом. Конечно, об ушедших всегда говорят хорошие речи, однако искренность их угадывается не по напыщенному пустословию, не по звучанию избитых фраз или подбору пригодных к случаю слов, а по личным, не дежурным оценкам.

О Донцове говорили искренне, посмертные воздаяния были сердечными. В Поворотихе он оставил о себе добрую память.

Но, случайно заметила Вера, ни при одном тосте, — а их было немало, — никто, даже Цветков, не допивал рюмку до дна. По строгому, чинному поведению гостей чувствовалось, что этих людей собрала здесь не охотка выпить и закусить по случаю, а желание в память усопшего побалакать о том, что вообще творится на белом свете и в какой мере текущая жизнь совпадает с надеждами Донцова, безвременно ушедшего на российском перепутье, а в чем противоречит. Именно Донцов привнес в Поворотиху новые темы для разговоров и оценок, а потому к прощанию с ним гости словно готовились. И когда были соблюдены обрядовые обязательности, когда Антонина сменила тарелки, после закусок поставив на стол плотную еду, извечный виночерпий Цветков, захмелевший лишь чуть-чуть, вдруг ни с того ни с сего произнес в пространство:

— Помню, у нас в Поворотихе однажды бродяги-платоновцы объявились.

— Как же! — подхватила Крестовская. — Известная раскольничья секта. Шумят: распоследние, но свободные! Скитальцы-отшельники, своего града не имеющие. У человека, мол, нет ничего, кроме собственного тела, а Бог живет только на путях-дорогах. Их платоновскими бегунами называли. А на деле-то бродяжный промысел, среди них кавалеров амнистий немало.

— Из наших с ними никто не пошел, — подтвердил Цветков. — Они под Кирюху Тарабанова, версту коломенскую, бобыля, подкатывали. Говорили: дай нам лишнее, что у тебя есть. А у него и последнего-то не было. Но он к батюшке сходил — и наотрез. Каких только людей на свете нет! Чего только не бывает!

— А у нас так во всем: у кого лишнее, с того копейки берут, а кто на последнем держится, того скребут до дна, — продолжила Крестовская. Тяжело вздохнула. — Всех в церковь не загонишь, разные люди по земле шатаются.

Вдруг лицо ее расползлось в толстогубой улыбке.

— У нас вроде как присказка есть, по-светски типа анекдота. Идет служба, но один прихожанин не крестится — не молится. Батюшка спрашивает: «Что стряслось?» А он знай себе отвечает: «Я не вашего прихода».

«Ни с того ни с сего» Цветкова, вбросившего в разговор дурацкую, нелепую историю о платоновских бегунах, на самом деле было отработанной мужицкой хитростью, вековой уловкой деревенской застольной дипломатии, помогавшей подвести черту под прежней темой, чтобы открыть другую. Сам же Григорий через минуту и начал.

— А вот скажите, Галина Дмитриевна, — вцепился он в анекдот, — Лукашенка, он нашего прихода?

Крестовская ничуть не удивилась резкой смене темы, словно ждала чего-то в этом роде.

— У меня, Григорий, в голове, да и на языке только и вертится: не разбери-поймешь, уйдет Минск вслед за Киевом или нет. — И перебросила вопрос Гостеву: — Иван Михалыч, без вас нам не разобраться.

Гостев, как обычно, отозвался не сразу и не в лоб. Его ответы всегда были шире вопросов.

Но тут врезался Дед:

— Смотрю по телику 60-минутный бред, шах им в мат, и в толк не возьму, чего ждать. Сплошь свара идет по каждодневным фактам, каждый играет в большую политику, а на деле ни шьет ни порет. Либо ваньку валяют, либо дурака корчат. Шут их знает. Ни уму ни сердцу, только тревог нагоняют.

После Деда вступил Иван Михайлович, видимо обдумавший свой ответ:

— Не знаю, други мои, нынешние трёп-шоу, какие ни возьми, — я их тоже порой посматриваю, — и вправду «либо–либо». Они то ли по недомыслию сопли-вопли разводят, то ли им руки вяжут. Заказ дан водить людей за нос. Что они молотят, даже малости к реальности не имеет. Лукашенка к Путину зачем прилетал? До-го-вариваться. О чем — неведомо. Но одно несомненно: внесли ясность! Дорожную карту составили, все теперь и идет своим чередом. Лука что угодно может вслух говорить, но знает, что даром помощь уже не придет, заслужить надо. А тихановские, шествия уличные — щепки на реке государственной жизни, их унесет течением времени. Что в Минске на самом деле готовят, только Путин знает.

— Хорошо бы! — откликнулся Цветков. — А чего же по трёп-шоу сплошь тухлятина? Помню, у нас на «Серпе и молоте» много заказов для Белоруссии делали, а оттуда оборудование шло, рабочие хвалили.

— В больших играют, — вздохнула Галина Дмитриевна. — Как же, допустили к обсуждению внешней политики, вот каждый и дает жизни, изгаляется.

Но Иван Михайлович, получилось, высказался не до конца, на реплики застольных товарищей бровью не повел. Мысль его была глубже, а кривых речей он не любил.