Но позиция генералитета его все же интересовала.
— А скажи-ка вот мне, что на Кавказе происходит? Похоже, в связи с Карабахом очень уж турки активизировались.
Устоев помолчал, потом сказал:
— Извини, придется вроде как лекцию прочесть. Наши телевизионные болталы столько напутали, что и впрямь не все людям понятно... Конечно, Россия вовремя миротворцев в Карабах ввела. Но надо отдать должное государственному мышлению Алиева. Что ему стоило пару суток с соглашением потянуть, тем более турки этого очень жаждали. За два дня Алиев весь Карабах взял бы. Как говорится, получил бы ключи от города. Почему остановился? Потому что мудрый. В Карабахе с подвоха турок могла страшная резня пойти, второй геноцид, и Алиеву не отмыться. А он свое дело сделал: Карабах — территория Азербайджана, и постепенно разберемся. Но главное — турки, без них войну не выиграть. Вот Алиев им и подписался. А теперь, когда победил, зачем ему альянс по созданию великого Турана, чем грезит Эрдоган? У Алиева своя сильная страна, где он полновластный хозяин. Россия от него ничего не требует, а турки тянут на роль «шестерки» при возрождении султаната. Сейчас-то Алиев перед ними вынужден заискивать. Но начнет аккуратненько отходить, вот увидишь. Красиво, по-восточному. Он уже на параде заявку сделал, пустив много российской техники. Зря ли соглашение на пять лет заключил? Много! Мог бы и годком обойтись. Ан нет, присутствие российских войск его устраивает, как бы противовес Турции. Умный, говорю, политик. И Путин это учел. В общем, на Кавказе мы закрепились. Откровенно говоря, ход конем сделали, турок по рукам-ногам связали. А с Азербайджаном — друзья.
Синягин слушал молча и в конце произнес только одно слово:
— Здраво!
Устоев встал, прошелся по залу, разговаривая как бы сам с собой:
— Другое, Иван Максимыч, беспокоит. За океаном вызревает доктрина «Справедливой силы», модификация рейгановского «Мир через силу». А что такое справедливость по-американски, нам с тобой хорошо известно. Скверна благочестия.
— А ты спину-то держишь! — одобрительно сказал Синягин.
— А знаешь, Иван Максимыч, как сто лет назад в Париже узнавали русских офицеров, ушедших в иммиграцию? Они ведь и таксистами работали, а их узнавали сразу. По осанке, по прямым спинам! Это не россказни, во многих мемуарах проскальзывает. У русского офицера спина всегда прямая, его и возраст не горбит. Ну и характер не гнучий.
Синягин налил себе три капли, выпил. Сказал:
— Ну что, теперь к делу?
Устоев откинулся в кресле, помедлил.
— Да дела-то вроде бы и нет. Как говорят американцы — прайвеси, территория частной жизни. Ты ведь мою историю знаешь...
— Знаю, что у тебя жена погибла в автокатастрофе и ты вдовец с двумя детьми на руках. Что еще?
— Верно. Так и написано в личных документах. Все соответствует. А рассказать, что в жизни не так, я могу только тебе. Потому советоваться и приехал.
— Не пугай. Что не так?
— А то, что я с женой в разводе был, случайно не успел оформить. А уж когда случилась трагедия, сам понимаешь, зачем перед начальством душу выворачивать.
Синягин молчал.
— Ты своему слову верен. Вопросов не задаешь, чтобы я сам всю правду рассказал. А она не простая, моя правда, внутри нее сложная проблема зашита... Женился лейтенантом, когда служил на точке, сто верст от райцентра. Но вскоре понял, что угодил в классический военно-полевой роман. Ты знаешь, для нашего брата не так уж редко, что муж и жена не одним миром мазаны. Всю жизнь так живут, и слава богу. Служба, она помогает сердце в узде держать. Но у меня случилось осложнение: рожать не хотела. Говорила: условия для детей создай, тогда и рожу. Не стану, Иван Максимыч, в детали вдаваться, но факт в том, что условия — в ее понимании — возникли только в Москве, когда я генерала получил. Тут она мне двойняшек и подарила. — Помедлил. — Я был счастлив. Но генеральшу светский тлен одолел. Как-то вернулся из отлучки вечером — девчонки спят, а ее нету. Только к часу пришла, да навеселе. Под настроение, как на блюдечке и преподнесла: лучше тебя мужики есть...
— Погоди, — прервал Синягин. — Говоришь, на точке сошелся. А она из каких? Офицерская дочь?
Устоев замолчал надолго, борясь с желанием выплеснуть накопившееся. Но ответил спокойно, как бы между прочим:
— Наемная продавщица в буфете... А что мне после ее признаний оставалось? Не выяснять же, кто ножку подставил, чьи душевные красоты ее увлекли. Взял мундир, снял однокомнатную квартирку — обстановка отеля, две трети зарплаты на девчонок отдавал. Вот и все, началась другая жизнь, оглоблями назад. Как говорится, карандаши исписаны. Я и в Москве-то почти не бывал, из командировок не вылезал, там да сям. И вдруг получаю известие: ваша жена разбилась в пьяной аварии. Вот он, мой фунт лиха. Понятно, я концы и схоронил.
— Та-ак, — уже не сказал, а хмуро крякнул Синягин, налив себе еще три капли. — Чужая душа потемки. Мир меняется, а порядочные люди остаются все такими же, оттого им и жить труднее. Ну, продолжайте, ваша мрачность...
— Да я вроде все сказал.
Иван Максимович разозлился:
— Слушай, Петр Константиныч, ты из меня простачка не лепи. Теплое с мягким не путай. Я из староверов, у нас одноголосое пение в почете: приехал на переговоры, вот и пой. Я среду вашу знаю: перед переговорами дают директиву с конкретной позицией: чего добиться, где можно уступить, где ни шагу назад. И ты такую директиву сам себе задал. Чего мнешься? Жарко, как эскимосу в Африке? Расстегнись. К делу, к делу!
Между тем Устоев двигался по выверенному плану и как бы под нажимом Синягина, якобы нехотя, вынужденно перешел к делу:
— Иван Максимыч, коли так, войди в мое положение. Пятилетние двойняшки на руках, а я в разъездах. Из Перми старый товарищ — на той точке начинали — прислал тещу, чтобы сидела с девчонками. Квартира моя, развестись, выписаться не успел, но живу в съемной, на Хорошевке, чтоб не мешать. — Резко прибавил голосу и эмоций. — Да эта бытовуха, черт бы с ней! В другом проблема: девчонки растут, через пару лет планирую в президентский пансион их отдать. А Артемьевна, она не пушкинская Арина Родионовна, детей от души холит, а воспитание... Сам понимаешь. Как бы не загубить девчонок, возраст самый восприимчивый. Глядишь, в интернетном болоте утонут.
Устоев выговорил боль, отвел душу и налил себе немного коньяка.