Немой набат. Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пока они медленно шли к выходу, батюшка рассказал, что по возрасту и ослаблению здоровья его почислили за штат, но — с правом служения по мере старческих сил. Обычно приглашают по воскресеньям, чтобы после литургии приходский чай для мирян душеспасительной беседой услаждать, — церковный староста очень уж упрашивает, приход-то у них не «хлебный».

На пороге храма он слегка преклонил голову, намереваясь распрощаться, но Катерине, которая впервые в жизни вот так, напрямую, глаза в глаза общалась с лицом священного сана, понравилась его складная речь, и она деликатно предложила:

— Батюшка, если вы располагаете временем, может быть, мы побеседуем во-он на той скамеечке, в тенечке? Очень хотелось бы вас послушать.

У Православия в России женское лицо, слева в церквах молящихся всегда больше. На службах головы, повязанные платками, чаще, чем непокрытые. «Во вся дни жизни своя» глубокая вера помогает женщинам излечивать духовные недомогания, навеянные правилами мира сего, от которых в повседневности они страдают больше, нежели мужчины. На их долю выпадает отмаливать мужние грехи, проступки детей. Слово пастыря рождает в их сердцах особо сильный эмоциональный отклик. И Катерина, чьи неусыпные тревоги обострила всеобщая карантинная замкнутость, искренне возрадовалась возможности исповедаться отцу Симеону — так он назвал себя — о своих душевных расстройствах и терзаниях.

Но церковный народ знает: человек предполагает, а Бог располагает — исповеди не получилось. И по пути домой, осмысляя тот не короткий разговор под сенью храма Христа Спасителя, Катерина пришла к выводу, что не зря приметила, как обрадовался отец Симеон ее предложению посидеть в ухоженном прихрамовом скверике. Видимо, ему нужен был слушатель, хотелось ему высказаться, выговориться сильнее, чем ей исповедаться.

Когда присели на скамеечку, отец Симеон, чтобы начать разговор, слегка усмехнулся, сказал:

— Можно молебен заказать и в Бари, у святых мощей святителя Николая Чудотворца, в его базилике, туда записочку подать с уточнением требы. Теперь это просто делают, по Интернету.

И, опережая Катерину, изготовившуюся поведать о своих опасениях, посетовал:

— Я человек поживший, к встрече с Ним, — выразительно поднял глаза к небу, — готовлюсь. А в поздние годы, знаете, особенно беспокоит горечь земного бытия, которая способна омрачить радость жизни новым поколениям. Много сейчас ненавистей и антипатий, развратов и бесстыдных увеселений, об однополых дрязгах-разгулах и говорить нечего. Духа примирения нет, вместо правды — двоемыслие, повсюду мирское зло торжествует, кощунники, сатанаилы верх взяли. А главное, нищета нравственная одолела, цинизм и глумление кругом. С таким аминем беса не перешибешь. — И, видимо, желая показать, что он не только вероучительные смыслы постиг, но и человек широкого культурного кругозора, со вздохом подвел итог: — Раньше-то, как справедливо Ключевский подметил, верхом грехопадения считалось, если у девушки башмачок из-под платья выглянет. А сейчас, как в «Бесах», весь мир в кашу.

Слушая горькие, но незлобивые сокрушения отца Симеона, Катерина по его интонации, по складу речи понимала, что это лишь разгон, прелюдия, подступы к какой-то другой, более сложной теме, за которую сейчас примется этот своеобразный заштатный клирик с приятным лицом и очень добрыми глазами. Даже не пыталась угадать, куда он повернет, но знала точно — повернет.

И священник «повернул».

Опытный проповедник, он сумел завладеть вниманием слушателя и заговорил о том, что у него наболело на душе, — о пассивной роли Церкви. Впрочем, видимо, к главной для него теме он тоже подошел аккуратно.

— Известно, уважаемая, в нашей России традиционные ценности основаны на христианских религиозных предписаниях. Да разве только традиционные! Извините, по возрасту вашему вы должны помнить лозунг нечестивых коммунистов: «Партия — ум, честь и совесть эпохи». Но «ум, честь и совесть», они из Библии, из Священного Писания, Христовы умности. Я к тому, что Православие у нас всегда, и даже в советские, отчасти катакомбные времена, подспудно оказывало очень заметное влияние на русские воззрения. Религиозное пространство наше всеобъемлюще. В русской душе стояние в любви и вере продолжалось. Каждое большое дело с крестного знамения начинали — молясь, пусть и в душе. А уж ныне, в годы православного ренессанса!.. — И после короткой паузы: — Народ, и церковный, и невоцерковленные — полагаю, как вы, — и даже богоотставленные, — все возлагают надежды на благотворную роль Церкви, способной убавить непомерное медийное возвышение похабничающих, умерить срамные услуги хипстер-богемы, облагородить нравы, избавить от ложного апокалипсиса. Но что мы видим? Справедливо патриархом сказано, что нашествие вируса может поколебать богопротивные идеалы общества потребления. Однако священноначалие наше как бы робеет со всех амвонов громко провозгласить требование осудить вакханалию безнравственных содомитов, бездействует в наложении анафемы на вызывающих дрожь и омерзение. Церковь, отделенная от государства, словно опасается погрешить против главенствующих во власти, расточая им реверансы. А могла бы в согласии с настроениями народа даже и потребовать от властей предержащих улучшения нравственной среды, ограждения от смердящих чуждых обычаев. И нет подвижников среди священства, поднимающих голос против развращения нравов.

По мере произнесения этого монолога отец Симеон все более оживлялся, охотнее говорил, его словно прорвало. Но не изменял своей незлобивой манере, не было в его словах отзвуков гнева или негодования. Он просто сокрушался, это был словно личный чин покаяния за общие, по его разумению, священнические упущения.

Катерина, для которой такие речи были внове, согласно кивала. Ее, правда, слегка зацепило упоминание о «нечестивых коммунистах» — как-никак Сережа работал в ЦК КПСС, — однако клерикальная позиция была объяснима, и она поддакнула, вложив в реплику потаенный реабилитирующий смысл:

— Да, отец Симеон, очень уж много у нас низвергателей объявилось. Прошлое... как бы вернее сказать... линчуют.

— Низвергателей? — Священник поднял брови и опустил уголки губ, отчего лицо его выразило удивление. — Как вы точно сказали! Именно низвергателей! Сейчас это стало поветрием — все низвергать. К сожалению, дух порицания недавнего прошлого возобладал и в церковной среде. — Катерина подумала, что он учел ее замечание, однако оказалось, отец Симеон понял его по-своему, это видно было по эмоциональному настрою священника. И перешел к тому, что его особенно интересовало: — Меня смущает подход нашей клерикальной братии к оценке исторических личностей. Возьмите недавние дебаты о мозаике на стенах нового воинского храма в Кубинке. Вопросом о ныне действующих персонах я не увлекаюсь, а вот внутрицерковные споры о крохотном изображении Сталина огорчают. В миру пусть спорят, это дело привычное. Но почему же в Церкви взбудоражились? Вы, уважаемая, понимаете, что я в принципе, как принято говорить, по определению не могу быть сталинистом. В прин-ципе! И рассматриваю Сталина исключительно как историческую фигуру.

Быстрым жестом достал из-под рясы сложенный вчетверо лист писчей бумаги, развернул.

— А вот я вам сейчас кое-что прочитаю. Та-ак... Источник: «Журнал Московской Патриархии» за 1953 год, номер четыре, апрель. В нем напечатано слово патриарха Алексия Первого в патриаршем соборе перед панихидой по Сталину, в день похорон, девятого марта. Текст довольно большой, я только выдержки — для пояснения общего церковного взгляда тех лет на эту историческую личность. Итак: «Упразднилась сила великая, в которой наш народ ощущал собственную силу». Как верно сказано! Далее: «Наша Русская Православная Церковь провожает его в последний путь горячей молитвой... Нашему возлюбленному незабвенному Иосифу Виссарионовичу мы молитвенно, с глубокой, горячей любовью возглашаем вечную память». Ну, что скажете?

Внимательно посмотрел на умолкшую от нового неожиданного поворота Катерину и в своей улыбчивой манере продолжил:

— Сегодняшние порицатели, конечно, воскликнут: патриарх вынужден был славословить из боязни репрессий. Но простите, Сталин-то умер. Чего же от испуга так истово лоб в неискренностях расшибать? Не-ет, Сталин, конечно, поколебался в вере в Бога, но потом пришел к покаянию. Спроста ли он не поторопился признать обновленческую церковь, которую активно поддерживал Фанар и через которую удобнее было бы устраивать заграничные дела? А ситуация-то была как сегодня на Украине — один в один. И церковные иерархи того времени сумели оценить роль Сталина в судьбе России. В нем народ ощущал собственную силу! Как сильно сказано! — Мягко улыбнулся. — Сейчас бы так! Не-ет, такое слово восславления не может идти через страхи — только от сердца.

Помолчал. Как показалось Катерине, обдумывал какую-то новую мысль.

— Знаете, уважаемая, вот верный ленинец, а правильнее бы сказать стихийный троцкист Хрущев, тот истязал Церковь особо. Сколько при нем — никогда не было снесено столько храмов. Да каки-их! Александр III пятиглавые соборы на центральных площадях по всей России возводил, да где они? Никитке спасибо. Он-то личность не историческая — скорее исторический анекдот... Сей год празднуем 75-летие нашей Победы. Кстати, уважаемая, знаменитый Парад Победы 1945-го, он ведь на день Святой Троицы пришелся. Знамение! Да, спустя десятилетия в научном споре можно о Сталине много разного сказать, и все будут правы; потомки тех, кто пострадал, не в силах избавиться от мстительного искушения. Я бы в такой диспут ввязываться остерегся, ибо земные перегородки до неба не доходят, там, — показал глазами на небо, — высшие сущности. Есть суд кесаря и суд Божий. И сожалею, что среди священноначалия, кто с панагией, есть любящий высказаться на эту тему, для него это словно музыка.

Продолжил, как бы размышляя:

— Смотрите, уважаемая, коммунисты кончились, Советы кончились, а Россия осталась. Ее ипостаси ХХ века были покровом Святой Руси. И Церковь Православная осталась. И Сталин в народной памяти остался. Вымарывать его из русской истории, оптимизировать ее равнозначно беспамятству. А беспамятство через букву «с» пишется, это козни бесовские. Много у нас таких беспамятных, зорких к чужим ошибкам, слепых к своим просчетам, но пока эта саранча еще пешая. Не приведи Господь, на крыло встанет... Молюсь коленопреклонно, чтобы скорее явился у нас Родомысл с верными словами о том, как уберечь от напасти наше пространное и просторное Отечество.

Опять помолчал.

— Священство, оно по природе своей мыслит историческими категориями — Писание обязывает, две тысячи лет. И когда случайно обнаружил в старом журнале прощальное слово о Сталине патриарха Алексия I, кажется, лучше стал понимать теперешнюю церковную стеснительность в этом вопросе. Те, кто фестивалит ненависть вокруг Сталина, они же, в большинстве своем, и Русскую Православную Церковь поношению подвергают. И Церковь во избежание трений с нынешними противосталинскими лидерами общественного мнения как бы уступила им историческое поприще. С нашим митрополитом почетным Софонием — за пределами храма мы с ним по имени-отчеству, он давно на покое — такие беседы ведем в согласии безукоризненном. Он у меня в далекие годы ставленническую присягу принимал.

Вдруг встрепенулся с улыбкой:

— А знаете, о чем мы с его преосвященством мечтаем, вернее бы сказать, где мы в мечтах своих летаем?.. Чтобы в Крыму воссоздали когда-нибудь, уже после нас конечно, храм Святой Софии, пребывающий сегодня как мечеть.

Отец Симеон перекрестился на золотой купол, глубоко вздохнул. Катерине показалось, будто он душу облегчил, совершив некое очень важное для него деяние. Конечно, священник не мог назидать о своих исторических изысканиях с амвона, похоже, он и не стремился к широковещанию. Ему достаточно было одного слушателя, важно было выговориться, пустить в мир свое личное понимание темы, от которой людская память будет кровоточить до тех пор, пока не удастся найти исторический компромисс. Как бы подводя итог, обращаясь уже не к Катерине, а мысленным взором глядя в будущее, он так и сказал, вернее, задумчиво произнес: