Бергер смотрел на свою трясущуюся руку. Чувствовал, как пот отделяется от остальной влаги в организме. Но глядя на руку, он больше не был наблюдателем, он больше не был отделен от своей трясущейся конечности. Он направил на наблюдение всю свою целеустремленность. Он снова стал субъектом.
Ничто не находилось в чьих-то других руках. Все было в его собственных руках, как бы они ни дрожали. И не было короткого выхода. Все зависело только от того, удастся ли ему справиться с дрожащими руками.
Напрячься, сконцентрироваться. Посмотреть злу прямо в глаза. И рука перестала трястись.
Бергер обошел дом на расстоянии и спустился на каменистый берег. От черной воды поднималась прохлада. Он направил фонарик под ноги и сумел избежать самых скользких камней. Вдоль кромки воды он добрался до домика. Его боковая стена была обращена к воде, метрах в десяти от себя Бергер различил окно – и ничего больше. Снаружи виднелась кривая лестница, ведущая к уходящим в воду мосткам, соединенным с домом.
Бергер приблизился к дому. Он был почти у цели. Фонариком в левой руке он светил вниз, правой рукой сжимал оружие.
Когда он оказался около лестницы, наверху на мостках что-то зашумело. В ночи звук был слышен совершенно отчетливо, но потом снова настала тишина. Бергер снял с предохранителя пистолет, осветил лестницу, медленно и бесшумно поднялся, прижался к стене, остановился. Глубоко вдохнул. Быстро заглянул за угол.
Ничего. Только какая-то морская рухлядь на мостках. На другой стороне дома не было аналогичной лестницы, только перила высотой в метр и два метра до камней у кромки воды.
Туда никто не спрыгивал, это он слышал. Значит, дверь.
А она была закрыта.
Бергер слышал собственный пульс, звучащий, как быстро ускоряющийся часовой механизм. Большой механизм с мощным маятником.
Бергер свернул за угол, попробовал ногой доски мостков. Вроде бы прочные, не скрипят. Он сделал пару шагов по направлению к двери. Остановился. Прислушался.
Ничего, кроме дождя.
Окошко в форме ромба в двери было гораздо темнее, чем сама дверь.
Снова раздался шум. Он шел изнутри дома. Пора. Возврата больше нет.
Звуки доносились не через дверь, а снизу, сбоку от двери. Там была дыра. Первое, что заметил Бергер, было странное поблескивание, которое его приобретенный за время работы опыт тщетно пытался увязать с каким-нибудь известным оружием. Не получилось. Открылся люк во времени, люк в совершенную неразбериху.
Потом он понял, что это зубы, острые, оскаленные зубы, сопровождаемые необычно агрессивным шипением.
Потом он увидел иголки.
Из дыры в стене вылез ежик. Ощетинившийся ежик. Он снова зашипел, потом повернулся и с шумом убежал в дом. Внутри раздался вопль, звучавший не как человеческий крик.
Бергер протянул руку к ручке двери. Удивительно, но рука не дрожала. Он нажал на ручку. Дверь оказалась заперта. Бергер отошел назад, к перилам, поднял ногу, чтобы вышибить дверь. И вдруг она распахнулась.
Краем глаза он увидел, как поднимается его опущенное оружие. Он наблюдал за этим, как за абсурдной сменой кадров: черная изогнутая лента пронеслась сквозь темноту, пока пистолет не оказался на уровне груди. Только в следующий момент он увидел обнаженную поднятую руку.
Молли Блум не опустила руку, даже когда он опустил пистолет. Она сделала ладонью жест, подзывая Бергера к себе. Он пошел туда, вошел в лодочный домик. Там сильно пахло смолой. Бергер последовал за лучом фонарика Молли в угол. Там лежали четыре ежонка. Вокруг бегали раздраженные ежи-родители, фыркая и шипя.
Бергер рассмеялся нервным смехом облегчения.
– Здесь никого нет, – сказала Молли.
Они осветили фонарями остальные части помещения. Кроме давнишней рухляди вроде лодочных моторов, буев и кучи пивных банок разных лет там стояло два верстака и два стола, лежал скомканный брезент, канаты и веревки, покрытые зеленью разных оттенков.
Но самое сильное впечатление производили две опоры, которые поднимались от пола до потолка на некотором расстоянии от стены. В стене, обращенной к мосткам, было вкручено шесть колец для тросов в два ряда, по три в каждом, так что оба ряда формировали воображаемый куб с опорами в качестве двух ребер.
Фонарик Блум вздрогнул, круг света скользнул вниз.
– О боже, – сказала она.
Бергер встал между опорами и посмотрел на стену. В противоположной стене, метрах, наверное, в семи от него, находилось окно. На стекле можно было различить давнишнее жирное пятно, через которое едва ли было легче смотреть наружу. Бергера захлестнул жгучий стыд, который быстро перешел в боль. Гложущую, ноющую боль, причиняемую истерзанной совестью.
Молли подошла к нему. Она что-то держала в руке. Не сразу ему удалось разглядеть, что это волос. Длинный, светлый волос.
– Самое ужасное, – сказала Молли Блум, – что я даже не могу понять, мой это или Вильяма.