– Как знать? – прошептала в ответ Блум и поправила бронежилет. Потом она внимательно посмотрела на Бергера, как будто оценивая его ментальное состояние. С откровенным нежеланием она протянула ему какой-то предмет.
Только когда она выдернула его из протянутой руки Бергера, тот понял, что это пистолет.
– Мне все еще кажется, что ты можешь быть в сговоре с Вильямом, – прошептала она и направила на Бергера свое оружие. – Возможно, ты завел меня сюда только для того, чтобы приковать к этому проклятому часовому механизму еще раз.
– Ты правда так думаешь?
Блум поморщила нос и протянула Бергеру оружие. Он взял его, взвесил в руке, кивнул. Лицо Молли было мокрым, светлые волосы свисали в беспорядке – но взгляд оставался очень ясным. Она двинулась дальше, подняв и фонарь, и пистолет. Вскоре она превратилась в мерцающий огонек, который зигзагами продвигался в траве. Бергер пошел следом.
Иногда он терял ее из виду, но она всегда снова появлялась: пятно света, похожее на ускользающую ртуть, среди еще не пожелтевшей, еще не покоренной осенью зеленой травы.
Из темноты выступила осиновая роща. Бергер различал гниловатый запах открытого водоема, а за рощей угадывал очертания зелено-коричневого здания.
Лодочный домик.
Его не должно быть видно, успел подумать Бергер до того, как налетел на Блум. Она сидела в траве, низко пригнувшись и выключив фонарик.
– Погаси, – шепнула она.
Бергер послушался.
– Свет, – прошептала Блум и показала на рощу.
Бергер рассмотрел нечеткий силуэт лодочного дома, но ему не удалось сфокусировать взгляд.
– Вот только откуда? – спросил он шепотом.
– Не знаю, – так же шепотом ответила она. – Но мы не должны были бы его сейчас видеть. Сейчас должно быть темным-темно.
– Он исходит изнутри?
Блум только покачала головой и напрягла зрение.
Была середина ночи, конец октября, темно, хоть глаз выколи. И вместе с тем невозможно было отрицать, что нечто делает старый зелено-коричневый лодочный дом заметным среди осин. Он светился как будто бы собственным внутренним светом.
Бергер и Блум находились приблизительно в пятидесяти метрах от дома, и это была последняя возможность укрыться в траве. В нескольких метрах впереди луг переходил в голую каменистую землю, а потом начиналась осиновая рощица. Бергер внимательно наблюдал за Блум и был вынужден констатировать, что у нее гораздо больше опыта работы в полевых условиях. Он увидел, что она приняла решение.
– Многое поставлено на карту, – прошептала она.
Он кивнул и всмотрелся в слабо светящийся лодочный дом. Что-то сигнализировало о чьем-то присутствии, о жизни, возможно, о смерти. Может быть, об их смерти. Бергер вздрогнул.
– Нам надо разделиться, – сказала Блум. – Я возьму на себя фасад, ты заднюю сторону.
– Помни о ловушках. Ты знаешь, что он хорошо соображает в технике.
– Это единственное, о чем я думаю, – мрачно ответила она и устремилась в еще больший мрак.
Бергер тоже двинулся к дому, ощущая, как его проглатывает темнота.
Он свернул в сторону от воды, вошел в рощицу, по-прежнему не включая фонарь. Обошел дом, приблизился к задней стене. Разглядел небольшие столбы, на которых стоит дом. Увидел камень. Тот самый скользкий камень. Посмотрел на окно над камнем. Ему показалось, что на окне заметно старое пятно двадцатитрехлетней давности, через которое едва ли будет проще заглянуть внутрь. Бергеру приходилось игнорировать эмоции и подключать разум. Стена была ничем не освещена, и все же казалось, что она слабо светится. Свет шел не изнутри; было понятно, что за грязным стеклом еще темнее, чем снаружи.
Если Вильям Ларссон вернулся в исходную точку, то он ждал в абсолютной непроглядной темноте. Может быть, он уже давно заметил их.
Может быть, он смотрел на них в эту самую минуту.
До этого момента Бергер был заморожен. Переменчивые события последних суток оторвали его от сиюминутности. Все, что происходило, казалось ненастоящим. Как будто он передвигается внутри настоящего кошмарного сна. Но теперь, углубившись в рощу за лодочным домом из детства, Бергер очнулся. Действительность догнала его. Глубоко замороженное сердце оттаяло, пульс резко участился. Бергер чувствовал, что его трясет. Внезапно он ощутил всей своей сущностью, всем своим телом, что на самом деле может скрывать этот странно светящийся фасад.
За ним мог таиться настоящий ад.