– Несомненно. Туда ведь стремились попасть, потому что у людей были определенного рода желания, которые требовали чего-то большего, чем старая добрая ваниль. Но вместе с тем приходилось наблюдать слишком многое.
– Все это относится и к Йессике?
Джой Вианковска, нахмурив брови, откинулась на спинку кресла.
– На самом деле не знаю. Когда речь заходит о Йессике, мне снова приходит в голову слово «рисоваться». В ней была какая-то отрешенность, из-за чего с нее все это скатывалось как с гуся вода. Я спрашиваю себя, что ее интересовало больше: впечатление, которое она производит, или ее собственные эмоции. Ей все время хотелось, чтобы ее заметили.
– Кто?
– Кто угодно, кто мог дать ей ощущение, что она существует. Большинство из нас воспринимало эти садомазохистские игры серьезнее некуда. Но насчет Йессики я не уверена. И я не уверена, что Йессика бросила это все из-за того, что ей стало слишком тяжело. Скорее из-за того, что она извлекла из этого мира все и была готова идти дальше искать фигуру отца, чтобы получить его признание в виде осуждения или, возможно, в виде попытки ее остановить.
– Вы говорите, фигуру отца?
– Да, у нее был страшный комплекс отца. Как будто ей всегда не хватало кого-то, против кого она могла бы взбунтоваться… Ой, я слышу стук на лестнице, который ни с чем не перепутаешь: это Ворчун, Весельчак, Соня и Скромник[29] поднимаются на балкон. И после того как эти очаровательные немецкие доги искупают меня в своей слюне, на сцену выйдет и сам принц, Бэррон Кэбот. Так что прощаюсь с вами, Молли. Надеюсь, вы поймаете вашу убийцу.
– Последний вопрос, – сказала Блум. – Вы счастливы, Джой?
Джой Вианковска громко рассмеялась.
– Рискну утверждать, что мой порог апатии весьма высок.
Окно Скайпа погасло. Маленький дом Молли Блум рядом со шведским полюсом недоступности освещался теперь только слабым-слабым светом, струящимся с экрана.
Бергер и Блум сидели молча. Наконец они переглянулись. Выражение обоих лиц было очень трудно расшифровать.
– Вот же чертовщина, – пробормотал, в конце концов, Бергер.
– Кусочки мозаики. В каком-то смысле я ненавижу момент, когда все они встают на место.
– Роб, – сказал Бергер. – И мадам Ньюхаус.
– И фигура отца. Сэм Бергер, стреляющий всей рукой.
Казалось, свет в доме усилился. Бергер и Блум посмотрели на монитор, но там ничего не поменялось. Бергер встал и подошел к своему ноутбуку, но и тот спал в полумраке. Блум кинулась к окну и посмотрела в ночное небо.
И тут она бросилась к Бергеру, схватила его за руку и потащила к входной двери. Распахнув ее, Молли вышла на маленькую веранду.
Небо горело. Желто-зеленая полоса стремительно пролетела по небосклону, как будто мощные порывы ветра развевали гигантскую занавеску. В этом летящем танце она разделилась на части, стала голубой, а потом красной и, наконец, изогнулась огромной дугой. Послышалось тихое потрескивание, еще более тихий вой, а потом полоса рассыпалась на лучи, которые покрыли весь небосклон.
– Северное сияние, – прошептала Блум. – Aurora borealis. Я думала, я никогда его не увижу.
Бергер обнял ее и притянул поближе. Она положила руку на его плечо.
Сколько времени они так простояли, невозможно измерить.
– В какой же мир мы с тобой попали, Молли?
Вторник, 24 ноября, 10:07
Хуже всего, что она ощущала это в воздухе.
Ди сидела в своем кабинете в той части здания Управления полиции, которую занимал НОО, и ясно чувствовала, что это затишье перед бурей.
И все-таки она не могла даже предположить, сколько всего случится. Одновременно.
Комиссар Конни Ландин за все то короткое время, что он был ее начальником, только и делал, что производил нелепое впечатление. Когда он распахнул дверь в кабинет Ди, на его широком лице светилась серьезность, которой Ди в нем и не подозре-вала.
Ландин перешел прямо к делу:
[29] Имена четырех из семи гномов из мультфильма Уолта Диснея «Белоснежка и семь гномов». (Примеч. перев.)