Утреннее шоссе. Взгляни на свой дом, путник!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Покинув автобус, я какое-то время следовал за группой, надеясь на то, что их воспитательница не первый раз в этих местах. Дети фотографировали собак, павлинов и прочую живность под терпеливым оком ирландки. Это утомляло, и я решительно двинулся вперед. Меня обгоняли невесть откуда взявшиеся свирепые грузовики с брезентовым верхом, шлепали гусеницами самоходки. Колючая проволока вздыбилась с правой стороны, и я шествовал в коридоре, словно цветок кактуса. Поднялся на холм. Проволока сходилась у контрольного пункта, а в стороне все пространство занимало несметное количество боевой техники: танки, бронетранспортеры, орудия и что-то еще, совсем диковинного вида. Возле трех водосливов какие-то стальные каракатицы болотного цвета пополняли водой резервуары – возможно, то были водометы… Наконец-то я увидел боевую технику. И всюду солдаты, молодые люди и девушки. Так же как и в городе, едят мороженое, читают толстенные книги, хохочут, перекликаются. Из газет я знал, что именно в эти дни Сирия заключила сепаратное соглашение с Ливаном, возможно, это и вызвало такую активность на границе.

На возвышении – какая превосходная цель для артиллерии противника – разбил свои палатки военный супермаркет, шла бойкая торговля. Тут же паслось несколько красных автобусов с экскурсантами. Возле одного из них щелкали фотокамерами японцы. Или корейцы… Но что меня поразило больше всего, так это места общественного пользования. Кажется, что я заглянул в «коммерческий» туалет на Дизенгофф в Тель-Авиве. Все на месте, даже зеркало, не говоря уж о рулонах цветной туалетной бумаги… на переднем крае обороны страны, в чистом поле. Самый серьезный враг солдата – это жара. Несмотря на жесткие тренировки во время учений, в боевой обстановке командование старается смягчить влияние солнечного тепла, которое намного превосходит влияние холода на состояние организма. Поэтому не удивляют душевые кабины, переносные кондиционерные установки, особые гигиенические условия для девушек-солдат. Государство заботится о своих воинах, и они это чувствуют. Если за возвращение на родину тела погибшего солдата выпускают на свободу сотню захваченных в плен террористов; если трех военнопленных израильских солдат меняют на тысячу двести арабских – это не только политический и психологический акт, это высокий нравственный поступок. Народ Израиля должен знать, что у него есть Родина, которой он дорог. Кончилась эпоха бесправия. И народ платит своей маленькой и гордой стране любовью и сыновней верностью…

Размышляя об этом и беззаботно фотографируя военную технику, солдат и пейзаж, я брел куда глаза глядят. Миновал поднятый шлагбаум.

– Эй, Ливан, Ливан! – донесся чей-то веселый окрик.

Обернувшись, я увидел стоящих на бронетранспортере хохочущих солдат. Они чуть ли не падали от смеха и махали мне руками, призывая немедленно воротиться.

В глаза мне бросилась белая табличка на столбе с изящной арабской вязью… Вот оно что: я ненароком нарушил границу и теперь шагал если не по Ливану, то наверняка по «нейтральной полосе». Хорошенькое дельце, не хватает еще, чтобы из-за меня началась какая-нибудь операция «Освобождение».

Я опрометью побежал назад, на… родину. Солдаты протянули мне руки, и я, едва справляясь с дыханием, вскарабкался на горячую броню транспортера. Солдаты долго еще не могли угомониться, выбрасывая руки вперед: «Ливан, Ливан» – и, указывая за спину: «Израиль, Израиль…»

Отсюда, с транспортера, после этого курьезного эпизода я особым глубинным родством проникся ко всему, что происходило на земле, лежащей за моей спиной.

Мне подумалось, что военное противостояние евреев и арабов есть факт не политический, не экономический, не социальный и даже не религиозный. Это противостояние – идеологическое. В ветхозаветные времена объединив людей не по расе, а по религиозному порыву, порыв этот, перестав быть религией для всех – сколько евреев вообще не верит ни в Бога, ни в черта, – оставался единением чисто идеологическим. Люди разного цвета кожи, разных языков, разных политических и социальных воззрений продолжают считать себя евреями. Отсюда вывод: евреев делает евреями окружающая среда. А разговор о «форме носа или блеске глаз» не более как стереотип, свойственный какой-нибудь наиболее сильной генетически народности, входящей в широкое понятие «еврей», – ведь сколько евреев вовсе не похожи на евреев. В то время как, скажем, религиозные противоречия имеют общий корень – веру во Всевышнего, идеологическое противостояние полярно-противоположно. Созидание и равнодушие, деятельность и лень, иррациональное и рациональное… Все это лики единого мира, одно проявляется тогда, когда есть второе. Как же бессмысленны и глупы войны, имеющие идеологическую основу. Почему на большой земле нельзя жить по-человечески, почему неясно, что противостояние – дорога в никуда? Как заставить человечество, каждого отдельного человека, проникнуться простой истиной, что самое важное в жизни – сама жизнь?..

Властолюбивый и жестокий халиф Аль-Мансур приказал отправить в темницу теолога Абу Ханифу, не согласного с халифом по толкованию некоторых сур Корана. И заодно, для равновесия, халиф повелел заточить в тот же подвал и строптивого рабби Ханана бен Давида, который давно мутил воду в благочестивом халифате.

Оказавшись вместе, еврей и араб закутались в свои лохмотья и сидели безмолвно, размышляя о вечной истине. Каждый о своей. Стражник темницы, одинаково презиравший и арабов, и евреев, поставил перед ними общую миску с едой… Неделю оба теолога не прикасались к миске, желая устыдить друг друга преданностью своему Богу. Не ведая о благочестивых мыслях людей, за пищу принялись тюремные крысы. При виде такого безобразия на восьмой день заточения Абу Ханифа отогнал крыс и вылизал миску, оставив только крошки, которые в одно мгновение подобрал Ханан бен Давид, скромно потупив взор. Уразумев, что смирение каждого было искренним, оба узника – мусульманин и еврей, – одинаково униженные заточением, изнуренные внутренним состязанием в праведности, сели друг против друга и завели теологический спор. И тут, испытывая одни и те же тягости, они обнаружили, что воздавали хвалу одному и тому же Богу, который выражал свою волю одновременно в двух книгах – Талмуде и Коране. В Талмуде – как Бог Отец, необъяснимый в своей несправедливости, которая в результате оказывается справедливостью. В Коране – как Творец мира, чьему могуществу обязано жизнью все живое. Проникаясь аргументами друг друга, теологи и по-человечески приблизились друг к другу, а куда денешься – темница стала их миром. Ворчливый стражник продолжал ставить им общую миску. Крысы забились по своим норам…

Шли годы, шли столетия. На земле войны сменялись миром, эпохи сменялись эпохами. И лишь вражда людская оставалась той же самой. Давно покинул бренный мир халиф Аль-Мансур. В роскошных гаремах, что когда-то построил халиф, его наследники ловили кайф, не помня даже имени Аль-Мансура…

Однажды далекий потомок халифа приказал стражникам очистить тюрьму от старых арестантов, так как не хватало мест для новых, убрать для начала из каждой камеры половину обитателей. А так как в самой древней, забытой всеми темнице сидели только двое, то стражник вывел на свет того арестанта, кто сидел ближе к двери. Им оказался рабби Ханан бен Давид.

Улицы Багдада оглушили рабби, а вид его – в древних одеждах, с седыми патлами волос – вызывал изумление горожан. Дети швыряли в рабби камнями, женщины испуганно перебегали улицу. С огромным трудом, оглушенный всем виденным и слышанным, талмудист находит синагогу. Местный раввин, разобрав несвязное признание старца, вскричал во гневе: «Сгинь с глаз, ничтожный самозванец! Bеликий рабби Ханан бен Давид умер полтысячелетия назад. Сгинь!» В ужасе рабби выбежал из синагоги в сумасшедший мир. Долго он еще бродил по земле, не зная, где преклонить свою многодумную голову. Прошлое, проведенное в темнице наедине с Абу Ханифой, вспоминалось рабби Божьей благодатью. И сам Абу Ханифа ему виделся не как оппонент по теологическим спорам, а как Яхве, Великий Бог всех иудеев. А темница – благословенной страной. Все помыслы рабби были теперь направлены на то, чтобы воротиться…

Тем временем Абу Ханифа, сидя в сыром застенке столетиями, сам почти превратился в камень. Давным-давно он забыл рабби, образ рабби исчез во времени. Абу Хани-фа творил в воображении Великого Аллаха и ждал, когда Аллах заговорит с ним.

И однажды Абу Ханифа замечает, что из отверстия в потолке спускается чья-то сгорбленная фигура. Собрав силы, Абу Ханифа поднялся на защиту обители от вторжения. Он схватил за горло Ханана бен Давида, ибо это был непоседа-рабби, что вернулся в благословенную страну, где наслаждался беседой с самим Яхве, самим Иеговой, где он видел Его необъятный лик.

Драка между теологами идет не на жизнь, а на смерть. Каждый защищал своего Бога, свою свободу. Наконец, измученные и обессиленные, они отпрянули друг от друга, и тогда произошло чудо: Ханан бен Давид почувствовал близость Яхве. Он пытался разглядеть своего противника. А тот приближался к рабби, чувствуя присутствие Аллаха. В чертах, стертых столетиями разлуки, старые отпетые спорщики признали не Аллаха и не Яхве, а друг друга. Впервые за долгие годы они произнесли не суру из Корана, не изречение Талмуда, а простое слово «Ты?!». Рабби гладил белые волосы своего друга, а тот встал навстречу еврею…

Не деля, что в этой легенде правда, а что вымысел, я воспринял ее в целом, как одну всепоглощающую Истину…

Земля, что раскинулась передо мной, земля, что простиралась за моей спиной, – это одна общая земля, с изумлением взирающая на человеческую глупость. Надолго ли хватит ее терпения, не разверзнется ли она в гневе, чтобы поглотить свое неразумное творение?! Земля уже вздыбилась горной грядой Голана, приготовилась, лопается ее терпение. С бронетранспортера я как-то лучше видел обожженное солнцем тело горной гряды с самой своей заметной двугорбой вершиной.

– Это Хермон? – догадливо проговорил я.

– Хермон, – подтвердил солдат – Слева вершина Хермона сирийского, справа вершина Хермона израильского.

В это время года с вершин Хермона сошел снег. Представляю, как прекрасен Хермон зимой под синим небом, без разницы покрывавшим израильскую и сирийскую часть горы.

От Хермона на юг, на полпути от Галилеи до Самарии, глядит в это синее небо голубой глаз Израиля – старина Кинерет, как называют Тивериадское озеро, в которое впадает и из которого вытекает святой Иордан, неширокая, местами шумливая, местами тихая речушка. А еще раньше озеро называлось Генисаретским. На западном берегу этого красивейшего уголка земли в первые годы после Рождества Христова царь Ирод основал городок Тверию, названный так в честь римского императора. Место это считалось «нечистым» – бывшее кладбище, и евреям поселяться там было заказано. Но упрямый царь согнал со всего царства людей, которым решительно плевать на предрассудки иудеев, – иноземцев, нищих, авантюристов. Они расчистили кладбище – уж больно хорошо смотрелся этот уголок на берегу озера вблизи целебных источников. Царь Ирод объявил Тверию своей столицей, выстроил синагогу. Город процветал. После падения Иудеи в Тверии начали возводить языческие храмы. Но произошло восстание против римлян, и вновь Тверия стала возрождать еврейские общины, строила новые синагоги. И вновь покорение иудеев, вновь Тверия переходит к язычникам. Священный Синедрион иудеев уходит в подполье, скрывается в пещерах, заседает при свечах… Мозги набекрень от такой чересполосицы исторических событий. А все это происходило здесь, в современном курортном городе, где старинные постройки домов, монастырей, синагог, мечетей и церквей перемежаются высоченными бетонными громадами гостиниц. Туристы со всего мира. Некоторые страны имеют здесь свои национальные туристические центры… Столики одного кафе на берегу озера переходят в столики другого. Как их отличают хозяева, ума не приложу. И так на сотни и сотни метров вдоль побережья…

Кинерет – единственное хранилище пресной воды всего гигантского региона. Он затрагивает жизненные интересы не только Израиля, но и многих арабских государств.

Особо долго в Тверии я не задерживался: не платить же за ночлег по дорогому туристскому курсу. Да и нет резона – в нескольких километрах отсюда, в кибуце Афиким, меня ждал приятель, он и приютит. Но отметиться все же надо – и я скользнул в прозрачные воды Кинерета. Отсюда берег кажется иным, как бы всеохватным. Бесконечную полосу пляжей помечали шляпки солнечных грибочков, зонтов, затейливых аттракционов для детей… Пляжи переходят в пальмовые рощи, изящные, тонкие, словно гравюры японских художников. И эту красоту всерьез грозит отравить правитель Ирака, с тем чтобы лишить Израиль питьевой воды. Которую, кстати, пьют и народы, близкие к правителю по вере в Аллаха…

Вдали, где голубая вода озера густеет, переходя в синий цвет, где облака рисуют причудливые храмы, в которых достоин жить Господь со своими пророками, где-то там, у излучины озера, раскинул свои угодья кибуц Афиким… Но, чур, я еще ничего не знаю об угодьях, опережая свое любопытство…

Когда отшумел и скрылся за поворотом автобус, я пересек шоссе и направился к калитке в заборе согласно наставлению приятеля.

Алия – массовый исход евреев из России – убежден, нанесла чувствительный удар не столько по генофонду страны – велика Россия, богата людьми, подумаешь, отторгнет какое-то количество населения, даже очень хорошо: сколько дармовых квартир освободится, рабочих мест, – алия нанесла удар по интеллектуально-профессиональному потенциалу. И как бы ни пыжились антисемиты, факт этот мало выгоден не только населению, но и самим этим антисемитам, я убежден в этом. Есть люди, которых заменить нельзя или, во всяком случае, очень и очень сложно.

Таким человеком был мой приятель, врач, уникальный специалист по гастроскопии. Тот, кому доводилось пропускать в собственный желудок гастроскоп, это понимает. И не только пропускать, а с волнением ждать заключения: сколько тебе еще отмерено мутить воду на этом свете. Он был волшебник, мой приятель – Юрий Федорович С.

Он брал на себя ответственность ставить утешительный диагноз людям, которых торопили к операции все светила онкологии, грозя, что промедление на сутки непоправимо. И лишь высокий профессионализм вкупе с редчайшей интуицией и мужеством позволял Юрию Федоровичу усомниться в верности черного диагноза сонма светил. И он выигрывал!