— Думаете, ваше пребывание здесь для меня опасно?
— Боюсь, я себе льщу.
— Но ведь если она нападет на меня, то вас она этим не остановит.
— Не факт, что она так ясно мыслит.
— Что ж, я готова рисковать — если придется. И не понимаю, почему было бы легче, если бы вы приходились мне родственником.
— Это был бы уважительный предлог для моего присутствия в колледже. Только не думайте, что я пытаюсь извлечь выгоду из этого дела. Как вы могли заметить, я тщательно соблюдаю все формальности. Просто хочу вас предупредить: знакомство со мной может быть опасно.
— Давайте называть вещи своими именами, Питер. Вы считаете, что, увидев вас здесь, злоумышленница решится на отчаянный шаг — и, вероятно, нападет на меня. И вы очень вежливо мне намекаете, что, возможно, безопаснее было бы замаскировать ваш интерес к делу под интерес иного рода.
— Безопаснее для вас.
— Да, хотя все равно не понимаю, почему вы так думаете. При этом вы уверены, что я лучше умру, чем пойду на такое неловкое для меня притворство.
— А разве нет?
— А сами вы предпочтете видеть меня мертвой, но не в неловком положении.
— Вероятно, это такая форма эгоизма. Но я всецело к вашим услугам.
— Разумеется, если вы столь опасный союзник, я могу попросить вас уехать.
— Я так и вижу, как вы упрашиваете меня уехать, не кончив дела.
— Что ж, Питер, я и в самом деле лучше умру, чем буду притворяться перед вами или вместе с вами. Но только, по-моему, вы все преувеличиваете. Обычно вы не поднимаете никакого переполоха.
— Почему же, довольно часто поднимаю. Однако если рискую только я — что мне до этого переполоха. Но рисковать другими…
— Инстинкт велит вам спрятать женщин и детей.
— Увы, — с горечью признал он, — природные инстинкты невозможно полностью подавить, даже когда того требуют разум и собственные интересы.
— Питер, какая досада. Давайте я познакомлю вас с какой-нибудь милой женщиной, которая только и мечтает, чтоб ее защищали.
— Я попусту растрачу себя. К тому же она станет меня обманывать — из лучших побуждений, для моего же блага, — я такого не вынесу. Я не согласен, чтобы мной тактично манипулировал человек, который должен быть мне ровней. Если мне нужны тактичные подчиненные, я их нанимаю. Как становятся чересчур тактичными — увольняю. Я не о Бантере. Он окатывает меня ледяным душем молчаливого неодобрения. Я его не защищаю, это он меня защищает и сохраняет при том независимость суждений. И все же — я вовсе не собираюсь брать на себя роль защитника — могу я посоветовать вам принять меры предосторожности? Честно говоря, мне не нравится, что эта дама так помешана на ножах и удавках.
— Вы серьезно?
— На этот раз да.
Гарриет хотела было сказать, чтоб он не валял дурака, но вдруг вспомнила, что рассказывала мисс Бартон: как ее обхватили сильные руки. Возможно, это правда. И сразу же мысль о дежурстве в длинных колледжских коридорах ей как-то разонравилась.
— Хорошо, я буду осторожнее.
— Это будет разумно с вашей стороны. А теперь мне пора. Как раз успею, чтобы предстать перед Высоким столом ровно в семь. Ведь в семь?
Она кивнула. Он совершенно буквально понял ее требование прийти утром, вместо того чтобы прийти в шесть. С чувством некоторой опустошенности она побрела воевать с гранками мисс Лидгейт.
Глава XVII
— Вы сейчас похожи на нервную мамашу, — заявила декан, — чей сынок должен декламировать «Гибель Гесперуса»[646] на школьном концерте.
— Я скорее чувствую себя как мать Даниила:
[646] Баллада американского поэта Генри Вордсворта Лонгфелло (1807–1882).