Ректор тут же принялась излагать главу местной истории, но оборвала рассказ на полуслове:
— Но наверное, вас не особенно интересует вопрос женского образования?
— А что, это все еще вопрос? По-моему, он давно исчерпан. Надеюсь, вы не станете меня спрашивать, одобряю ли я, что женщины делают то или это.
— Отчего же?
— Потому что это предполагало бы, что я имею право одобрять или не одобрять.
— Уверяю вас, — сказала ректор, — даже в Оксфорде все еще встречаются те, кто настаивает на своем праве не одобрять.
— А я думал, что вернулся в цивилизацию.
Тут стали уносить рыбные тарелки, все немного отвлеклись, и ректор воспользовалась возможностью, чтобы перевести разговор на положение дел в Европе. Теперь ее гость был в своей стихии. Гарриет встретилась глазами с деканом и улыбнулась. Но приближался новый экзамен: от международной политики перешли к истории, а история — по крайней мере, в представлении доктора Баринг — была неотделима от философии. Внезапно из переплетения слов вынырнуло зловещее имя Платона, и доктор Баринг выдвинула философскую сентенцию, словно пешку, соблазнительно поставленную en prise.[653]
Многие собеседники устремлялись к неминуемой катастрофе по вине философских пешек доктора Баринг. Пешку можно было съесть двумя способами, оба оказывались роковыми. Можно было притвориться, что знаешь, о чем идет речь; можно было выразить неискреннее желание получить объяснения. Его светлость улыбнулся нежной улыбкой и отказался разыгрывать гамбит.
— Это за пределами моего понимания. У меня не философский склад ума.
— А как вы определяете философский склад ума, лорд Питер?
— Никак. Определения — опасная штука. Но я знаю, что философия для меня — закрытая книга, как музыка для тех, у кого нет слуха.
Ректор бросила на него быстрый взгляд, но не увидела ничего, кроме невинного профиля, задумчиво склоненного над тарелкой, — так цапля сидит у пруда.
— Очень удачный пример, — сказала ректор. — У меня как раз нет музыкального слуха.
— Правда? Я так и думал, — невозмутимо отозвался он.
— Очень интересно. И откуда вы узнали?
— Может быть, что-то в звучании голоса. — Он посмотрел ей в глаза честными серыми глазами. — Но это рискованный вывод, и, как вы заметили, я не стал его делать. Истинное искусство шарлатана — выудить признание и представить его как собственное умозаключение.
— Вот как, — сказала доктор Баринг. — Вы с удивительной прямотой раскрываете свои приемы.
— Вы бы все равно заметили, так лучше уж я разоблачу сам себя и создам себе незаслуженную репутацию человека, неспособного солгать. Главное преимущество правды в том, что ей никто не верит, — это суть ψενδῆ λέγειν ᾥς δεῖ.[654]
— Значит, есть все же философ, чьи книги для вас не закрыты? В следующий раз я начну с Аристотеля.
Она повернулась к соседке слева, освобождая его от ответа.
— Простите, — сказала декан, — мы не можем предложить вам крепких напитков.
Его лицо ясно выражало смесь настороженности и лукавства.
— Как уцелеть под бороной, известно жабе лишь одной.[655] Вы всегда испытываете своих гостей коварными вопросами?
— Пока не напоремся на Соломона. Вы прошли испытание с честью.
— Тсс! Главная мудрость в светской беседе — знать пределы собственных возможностей.
— Бывало, студентов и нервных молодых донов уносили отсюда в конвульсиях, и все потому, что им не хватало духа честно признаться в собственном невежестве.
— Потому что они не так умны, как Сократ, — добавила мисс Пайк, перегибаясь через декана, — который признавался в незнании довольно часто.
— Ради бога, не поминайте Сократа! — взмолился Уимзи. — А то все начнется сначала.
— Нет, — успокоила его декан. — Сейчас она не станет больше задавать вопросов, разве что спросит что-то, чего не знает.
[653] Поставлена en prise — выставлена на съедение (фр.).
[654] Искусства лжи (греч.). Цитата из 24 главы «Поэтики Аристотеля».
[655] Цитата из стихотворения Р. Киплинга «Пэджет, член парламента». Перевод с англ. Е. Витковского.