— Хорошо, мадам. Я сказала: «Вон она! Мы ее поймали». И отскочила — вот так.
— А я сказала: «О боже! Дай я сама погляжу», — и вроде как оттолкнула Энни и задела дверь — вот так.
— А я сказала: «Осторожнее! Что ты делаешь?»
— А я сказала: «Ой, мама!» — или что-то в этом роде, заглянула в щель и никого не увидела…
— А сейчас вы кого-нибудь видите?
— Нет, мисс. А пока я пыталась что-то рассмотреть, свет погас.
Свет погас.
— Ну как? — спросила декан, подкравшись к просвету в двери.
— Отличная работа, — сказала Гарриет. — Тютелька в тютельку.
— Как только вы стукнули в дверь, я сразу отскочила вправо и потом прокралась вдоль стены. Меня было слышно?
— Совсем не было. У вас ведь тапочки на мягкой подошве?
— Мы и тогда ничего не слышали, мисс.
— Она тоже, наверное, была в мягких тапочках. Что ж, похоже, все ясно. Обойдем еще раз колледж, проверим, все ли в порядке, — и можно идти спать. Вы обе можете идти, Кэрри, — мы с мисс Мартин справимся.
— Хорошо, мисс. Пошли, Энни. Хотя не представляю, кто после такого уснет.
— Да прекратите вы, наконец, этот шум?!
Голос принадлежал негодующей студентке в пижаме.
— Что люди спят, вы не подумали? Здесь вам коридор, а не… О, мисс Мартин, извините. Что-то случилось?
— Ничего страшного, мисс Пэрри. Простите, что мы вас потревожили. Кто-то не погасил свет в аудитории, и мы пришли посмотреть, в чем дело.
Студентка удалилась, качнув взъерошенной головой, — понятно было, что она обо всем этом думает. Скауты тоже ушли. Декан повернулась к Гарриет:
— А зачем надо было реконструировать преступление?
— Я хотела выяснить, могла ли Энни и правда видеть то, что видела. Люди ее склада склонны давать волю воображению. Вы не против, я запру дверь и возьму ключ? Я хотела бы кое с кем посоветоваться.
— А, — сказала декан, — наверное, с тем галантным джентльменом, что на Сент-Кросс-роуд облобызал мне ноги с воплем: «И декана вполне проявила походка»?[641]
— На него похоже. У вас и правда прелестные ножки, декан. Я тоже это отметила.
— Ими много кто восхищался, — с довольным видом признала декан, — но еще ни разу в столь людном месте и после всего пяти минут знакомства. «Вы просто дурашливый молодой человек», — сказала я его светлости. «Человек — бесспорно, — ответил он, — и, пожалуй, достаточно дурашливый, чтобы позволить себе быть молодым». — «Пожалуйста, встаньте, — сказала я, — здесь не место быть молодым». А он очень любезно ответил: «Извините, что строил из себя фигляра. Оправданий у меня нет, но простите меня, пожалуйста». Ну я и пригласила его к нам на ужин.
Гарриет покачала головой:
— Боюсь, вы попали под влияние белокурых волос и стройной фигуры. И слово вольное из уст худого в устах у полных будет лишь нахальством.[642]
— Это могло бы быть крайним нахальством — но не было. Интересно, что он скажет о сегодняшнем происшествии. И пойдемте проверим, не затеял ли полтергейст чего нового.
Но ничего подозрительного они не обнаружили.
Гарриет позвонила в «Митру» перед завтраком.
— Питер, могли бы вы прийти не в шесть, а с утра?
[641] «И богиню вполне проявила походка». Вергилий, «Энеида», I, 405 (Эней узнает свою мать Венеру). Перевод с лат. А. Фета.
[642] Гарриет переиначивает строки из комедии В. Шекспира «Мера за меру», акт II, сцена 2: