— Уррр! — отозвалась декан.[647]
Гарриет и мисс Мартин стояли у двери профессорской, из которой хорошо просматривался вход с Джоветт-уок. На Старом дворе кипела жизнь. Кто-то торопился переодеться к ужину, другие, уже переодевшись, прохаживались группами в ожидании гонга; кто-то играл в теннис; мисс де Вайн вышла из библиотечного крыла, рассеянно поправляя шпильки (которые Гарриет успела проверить и идентифицировать); от Нового двора медленно плыл элегантный силуэт.
— У мисс Шоу новое платье, — заметила Гарриет.
— И какое шикарное! Между прочим, это в честь Даниила.
— Декан, вы подколодная змея.
— Все мы этим грешим. Этот ранний сбор выглядит прямо-таки зловеще. Даже мисс Гильярд надела свое лучшее черное платье со шлейфом. Мы явно рассчитываем взять числом.
Не то чтобы в этом было что-то из ряда вон выходящее: преподаватели вполне могли собраться перед дверью профессорской ясным летним вечером в ожидании ужина, но, оглядевшись, Гарриет признала, что никогда еще они не собирались в столь полном составе до семи. У всех настороженный вид, подумала она, а у некоторых даже враждебный. Избегают смотреть друг другу в глаза, сбились в стаю, будто защищаясь от внешней угрозы. Ей вдруг показалось страшно нелепым, что кто-то может бояться Питера Уимзи, — сейчас они все представлялись ей безобидной группкой нервных пациентов в приемной у дантиста.
— Мы, кажется, встречаем нашего гостя с большой помпой, — произнес вдруг ей в ухо резкий голос мисс Пайк. — Надеюсь, он не робкого нрава?
— Нрава он весьма крутого, — сказала Гарриет.
— О, кстати, — встрепенулась декан, — а как у него с манишкой?
— Вкрутую, разумеется, — запальчиво ответила Гарриет. — Если она хоть раз хлопнет или вздуется, с меня пять фунтов.
— Хотела спросить, — сказала мисс Пайк, — а как получался этот хлопающий звук? Я не решилась задать доктору Трипу столь личный вопрос, но мне очень любопытно.
— Спросите лучше у лорда Питера, — посоветовала Гарриет.
— Если вы считаете, что его это не обидит, то спрошу, — совершенно серьезно ответила мисс Пайк.
Часы Нью-колледжа несколько не в лад прозвонили четыре четверти и пробили семь.
— Пунктуальность — явно одна из добродетелей, присущих нашему джентльмену, — сказала декан, глядя на привратницкую. — Вы бы встретили его, подбодрили перед испытанием.
— Думаете? — Гарриет покачала головой. — Таммаса Йони с толку не собьешь.[649]
Может быть, мужчине и нелегко идти в одиночку по широкому двору под перекрестными взглядами академических дам всех видов и мастей, но это просто детские игрушки в сравнении с долгой дорогой от павильона до питча на «Лордс», когда выбито всего пять калиток, а нужно еще девяносто девять. Тысячи современников могли бы узнать этот легкий, неторопливый шаг, эту уверенную посадку головы. Гарриет дала ему пройти три четверти пути в одиночестве, а затем вышла навстречу:
— Вы не забыли почистить зубы и помолиться?
— Нет, мама. Еще я подстриг ногти, помыл за ушами и взял чистый носовой платок.
Взгляд Гарриет упал на проходивших мимо студенток — увы, они не могли бы сказать о себе то же самое. Они казались растрепанными и неопрятными, и Гарриет внезапно почувствовала благодарность к мисс Шоу, которая всегда уделяет столько внимания одежде. Что касается ее спутника, он весь, от прилизанной желтой шевелюры до кончиков ботинок, излучал опасность. От утреннего настроения не осталось и следа, глаза горели озорством, которого хватило бы на целую стаю диких обезьян.
— Что ж, идемте, и ведите себя прилично. Вы виделись с племянником?
— Виделся. Вероятно, завтра мне придется объявить себя банкротом. Он просил передать вам его любовь, будучи уверенным, видимо, что хоть этого добра у меня осталось вдоволь. И вся она вернулась к вам, хотя была моею.[650] Вам идет яркий цвет.
Тон его был приятно отстраненным, и она надеялась, что он имеет в виду ее платье, а не ярко вспыхнувшие щеки, но кто его знает. Она была рада передать Питера декану, которая подошла приветствовать его и избавила Гарриет от церемонии представления гостя всем присутствующим. Гарриет же могла забавляться, наблюдая за происходящим. Мисс Лидгейт в своей непосредственности встретила Питера точно так же, как встретила бы любого другого гостя, и стала заинтересованно расспрашивать его о ситуации в Центральной Европе. Светская улыбка мисс Шоу лишь подчеркнула отрывистое приветствие мисс Стивенс, которая тут же принялась оживленно обсуждать дела колледжа с мисс Эллисон. Мисс Пайк задала какой-то острый вопрос о недавнем убийстве, мисс Бартон приблизилась к Уимзи с явной целью внушить ему должные взгляды на смертную казнь, но была обезоружена его неколебимым дружелюбием и вместо этого заметила, что сегодня чудесный день.
«Каков артист!» — подумала Гарриет, наблюдая, как мисс Бартон, потерпев поражение, передает его мисс Гильярд.
— Рад знакомству, — говорил тем временем Уимзи, с улыбкой глядя в колючие глаза тьютора по истории. — Ваша статья в «Историческом вестнике» о дипломатических аспектах развода…
(«Боже, — подумала Гарриет. — Надеюсь, он знает, о чем говорит».)
— …поистине мастерски. Мне только кажется, что вы несколько недооценили то давление, которое испытывал Клемент,[651] когда…
— …судя по неизданным донесениям, которые находятся в распоряжении…
— …вы могли пойти в своих рассуждениях дальше. Вы совершенно верно замечаете, что император…
[647] Гарриет и декан вспоминают стихотворение Вейчела Линдсея (1879–1931) «Джаз Даниила». Линдсей считается отцом так называемой «поющей поэзии» — он стремился к тому, чтобы его стихи можно было петь. После строк, цитируемых Гарриет, идет следующий пассаж:
[649] Таммас Йони — персонаж романа Джона Бучана (1875–1940) «Хантингтауэр» (1922) — один из славных бойцов организации, образованной мальчишками из бедных семей в Шотландии.
[650] Чуть измененная строка из стихов, зачитанных Белым Кроликом в последней главе «Алисы в Стране Чудес».
[651] Скорее всего, имеется в виду папа Клемент VII (1523–1534), у которого Генрих VIII безуспешно пытался добиться разрешения на развод.