— Разумеется, газету в камин мог подкинуть кто угодно. Это ничего не доказывает. Но очень хорошо, что вы мне ее показали. Всего доброго, Паджетт.
— Всего доброго, мисс.
Глава XI
Лондон показался ей удивительно пустым и неинтересным. Тем не менее Гарриет все время была занята. Она встретилась со своим агентом и с издателем, подписала контракт на книжную серию; узнала подоплеку ссоры между владельцем газеты лордом Гобберсли и рецензентом Эдрианом Клутом; с жаром высказала свое мнение о тройной распре между студией цветных кинофильмов «Гаргантюа Продакшнз Лимитед», актером Гарриком Друри и миссис Снелл-Уилмингтон, автором пьесы «Пирог с незабудками»; вникла в детали чудовищного судебного иска, который мисс Шугар Тубин подала против «Дейли Хедлайн», и, конечно, страстно заинтересовалась новостью о том, что Жаклин Сквилс выставила на всеобщее поругание мерзкие привычки и скверный характер второго бывшего мужа в своем новом романе «Газовые лампы». Однако, как ни странно, все эти занятия не слишком ее развлекли.
К тому же детектив как-то забуксовал. У нее было пять подозреваемых, удобно заточенных на старой водяной мельнице, которую можно было покинуть только одним способом — через деревянный мост, и все они были снабжены мотивами и алиби для бодряще оригинального убийства. В общем, у повествования не было никаких принципиальных недостатков. Но сложные перемещения и взаимоотношения пятерых персонажей начинали образовывать неестественную, невероятную симметрию. Они были не похожи на настоящих людей, и их проблемы ничем не напоминали настоящие проблемы. В реальной жизни Гарриет окружали две сотни человек, которые бегали туда-сюда по колледжу, словно кролики, делали свою работу, жили свою жизнь, руководствуясь мотивами, неведомыми даже им самим, и среди всей этой кутерьмы приходилось иметь дело не с понятным простым убийством, а с бессмысленным и необъяснимым безумием.
И как можно понять мотивы и чувства других людей, когда свои собственные остаются тайной? Как можно первого апреля с раздражением ожидать письма, а потом почувствовать испуг и обиду, когда это письмо не пришло с первой почтой? Весьма вероятно, письмо отправилось в Оксфорд. И срочности никакой нет, поскольку заранее известно, что будет в письме и каков будет ответ, но невыносимо ведь вот так сидеть и ждать.
Дзынь. Входит секретарша с телеграммой (может быть, это оно). Многословное и ненужное послание от представительницы американского журнала, сообщающее, что та вскоре прибывает в Англию и хотела бы поговорить с мисс Вэйн о публикации ее рассказа. С сердечным приветом. И за каким чертом об этом разговаривать? Люди пишут рассказы не затем, чтобы о них разговаривать. Дзынь. Вторая почта. Письмо с итальянской маркой. (Наверняка задержали при сортировке.) Благодарю вас, мисс Брэйси. Придурок с чудовищным английским хотел бы переводить произведения мисс Вэйн на итальянский. Не могла бы мисс Вэйн проинформировать автора письма, каких произведений она сочинитель? Вот все переводчики такие — ни английского, ни разума, ни толку. Гарриет емко высказала все, что она о них думает, попросила мисс Брэйси передать письмо агентам и продолжила диктовку:
— Уилфрид уставился на платок. Откуда он взялся в спальне Винчестера? Со странным чувством…
Телефон. Подождите минутку, пожалуйста. (Не может быть. Было бы нелепо тратить такие деньги на звонок из-за границы.)
— Алло! У телефона. О?
Могла бы и догадаться. Реджи Помфрет всегда отличался этаким вкрадчивым упорством. Не соизволит ли мисс Вэйн… не соблаговолит ли мисс Вэйн смириться с его обществом на время ужина и спектакля в «Палладиуме»? Сегодня вечером? Завтра вечером? Каким угодно вечером? Прямо сегодня? Мистер Помфрет потерял дар речи от радости. Благодарю. Гудки. Так на чем мы остановились, мисс Брэйси?
— Со странным чувством…
— Ах да, Уилфрид. Ему очень неприятно обнаружить платок своей невесты в спальне убитого. Мучительно. Со странным чувством… Что бы вы почувствовали в подобных обстоятельствах, мисс Брэйси?
— Я бы решила, что в прачечной ошиблись.
— Ох, мисс Брэйси. Давайте скажем, это был кружевной платок. Винчестер бы вряд ли принял кружевной платочек за свой, даже если бы его прислали из прачечной.
— Но разве Ада стала бы пользоваться кружевным платком, мисс Вэйн? Она ведь такого мальчишеского, спортивного типа. И на ней не вечернее платье, а твидовый костюм — вы говорили, это важно.
— И правда. Тогда пускай платок будет не кружевным, но маленьким. Простой, но хорошего качества. Где у нас там описание платка? Ох, боже мой! Нет, я сама отвечу! Да? Да? Да! Нет, вряд ли. Спросите моих агентов. До свидания. Какой-то клуб хочет провести дискуссию «Должны ли гении вступать в брак?». Вряд ли этот вопрос лично касается кого-то из членов клуба, непонятно, чего им так беспокоиться. Да, мисс Брэйси? Уилфрид? К черту Уилфрида! Я начинаю ненавидеть этого человека.
Когда настало время чая, Уилфрид настолько отбился от рук, что Гарриет в ярости отложила диктовку и отправилась на литературный коктейль. Комната, в которой проходило мероприятие, была невыносимо душной и забитой людьми. Все собравшиеся авторы обсуждали (а) издателей, (б) агентов, (в) продажи своих книг, (г) продажи чужих книг и (д) необъяснимое поведение жюри конкурса «Книга момента», которое присудило свою эфемерную корону роману Таскера Хеппелуэйтера «Черепаха Квази». Один из заслуженных членов жюри заявил, что он закончил читать эту книгу, обливаясь слезами.[576] Автор «Зуба змеи» доверительно шепнул Гарриет за petite saucisse[577] и стаканчиком хереса, что это были слезы неодолимой скуки, но автор «Сумрака и трепета» предположил, что это могли быть слезы безудержного веселья, поскольку в книге много ненамеренного комизма, — а вы когда-нибудь встречали Хеппелуэйтера? Очень сердитая молодая женщина, чей роман обошли вниманием, объявила, что вся эта премия — непристойный фарс. «Книгу момента» выбирали из списка каждого издательства по очереди, и ее «Ариадну Адамс» автоматически исключили из конкурса, поскольку очередь ее издательства была в прошлом январе. Писательница тем не менее получила достоверную информацию, что критик «Морнинг стар» рыдал как дитя над последней сотней страниц «Ариадны» и наверняка сделал бы ее «книгой недели», если бы только издатель согласился купить в газете рекламный блок. Автор «Выжатого лимона» поддакнул, что во всем виновата реклама: вы слышали, как «Дейли флэшлайт» пыталась шантажировать Хамфри Квинта, чтоб он им давал рекламу? И как, когда тот отказался, его грозно спросили: «Вы понимаете, что теперь будет, мистер Квинт?» И как с тех пор ни одна книга Квинта не удостоилась даже рецензии на страницах «Дейли флэшлайт»? А Квинт рассказал об этом «Морнинг стар», и в результате его продажи возросли на 50 процентов? Ну или, во всяком случае, как-то фантастически возросли. Но автор «Павильона алых слез» сказал, что для премии «Книга момента» важнее всего Личные Связи — ведь все, конечно, помнят, что Хеппелуэйтер женился на сестре последней жены Уолтона Стробери? Автор «Бесподобного дня» согласился насчет связей, но добавил, что не стоит сбрасывать со счетов политику, потому что в «Черепахе Квази» есть серьезная антифашистская пропаганда, а все знают, что старый Жерех Фортескью всегда рад уесть чернорубашечников.
— А про что «Черепаха Квази»? — спросила Гарриет.
На это писатели не смогли ответить ничего определенного, но молодой человек, который сочинял для журналов юмористические рассказы и поэтому мог себе позволить широту взглядов в отношении большой прозы, сказал, что он читал книгу и нашел ее довольно интересной, хоть и длинноватой. Она об инструкторе по плаванию, который работает на водном курорте и так насмотрелся на плавающих красавиц, что у него развился мощный антинудистский комплекс, подавляющий все естественные эмоции. Поэтому он нанялся на китобойное судно и в первый же вечер влюбился в эскимоску, потому что она была вся так прекрасно закутана в сто одежек. И он на ней женился и привез в свой пригород, где она влюбилась в нудиста-вегетарианца. Тогда супруг слегка повредился рассудком: у него развилась мания, и он стал проводить все свободное время, пялясь на гигантских черепах в аквариуме — все глядел и глядел, как эти медлительные странные чудовища важно плавают по кругу в своих панцирях. Но, конечно, там еще много чего — это такая книга, которая отражает взгляды автора на Вещи в Целом. По его мнению, ей больше всего подходит определение «значительная».
Гарриет подумала, что, в конце концов, сюжет «Смерти меж ветром и водой» не так уж и плох. В нем, по крайней мере, не наблюдается особой значительности.
На Мекленбург-сквер она вернулась в раздражении. Открывая входную дверь, Гарриет услышала, как на втором этаже заполошно звонит телефон. Она бросилась наверх — ведь с этими звонками никогда не знаешь. Стоило ей вставить ключ в замочную скважину, телефон замолчал.
— Проклятье! — сказала Гарриет.
На полу в коридоре лежал конверт. В нем оказались газетные вырезки. В одной статье ее называли мисс Вайнс и упоминали степень, полученную в Кембридже, во второй сравнивали не в ее пользу с американским автором триллеров, третья содержала запоздалую рецензию на последнюю книгу, в которой полностью раскрывался сюжет, четвертая приписывала ей чужой триллер и отмечала, что она «живет играючи» (что бы это ни значило). «Бывают же такие дни, — огорченно подумала Гарриет. — Как есть первое апреля! А теперь еще ужинать с этим чертовым студентом и чувствовать бремя бессчетных лет».
К ее удивлению, однако, она получила удовольствие и от ужина, и от спектакля. В Реджи Помфрете она находила освежающую незамысловатость. Он ничего не знал о литературных склоках, ему не приходилось выбирать между личным и профессиональным; он от души смеялся незамысловатым шуткам, но не обнажал нервов — ни своих, ни чужих; не использовал двусмысленных слов; не провоцировал собеседника на нападение только для того, чтобы свернуться в шар, подобно броненосцу, оставляя лишь гладкий панцирь из иронических цитат; в его словах не было никаких подтекстов; он был добродушным, не очень умным молодым человеком и просто стремился доставить удовольствие той, что проявила к нему доброту. Гарриет обнаружила, что прекрасно отдохнула в его обществе.
— Хотите зайти чего-нибудь выпить? — предложила Гарриет, когда они стояли на пороге ее дома.
— Большущее спасибо, — сказал мистер Помфрет. — Если еще не слишком поздно.
Он велел таксисту подождать и радостно затопал наверх. Гарриет открыла дверь квартиры и включила свет. Мистер Помфрет галантно наклонился, чтобы поднять письмо, лежащее на коврике.
— Спасибо, — сказала Гарриет.
Она провела его в гостиную и позволила помочь ей снять пальто. Через несколько мгновений она обнаружила, что все еще держит письмо в руках, а гость ее по-прежнему стоит.
[576] Черепаха Квази, персонаж сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране Чудес», тоже постоянно обливался слезами.
[577] Маленькие колбаски (фр.), закуска к аперитиву.