Если мисс Лидгейт оставалась блаженно не затронутой внешним миром и принимала его с искренней теплотой милосердия, то эта женщина, гораздо лучше знающая жизнь, могла всему назвать цену и убрать со своего пути все, что ей мешает. Худое оживленное лицо с глубоко посаженными серыми глазами, сияющими за толстыми стеклами очков, выдавало восприимчивость к новым впечатлениям, но за этой впечатлительностью скрывался ум, твердый и неподатливый как гранит. Верно, нелегко ей было возглавлять женский колледж, подумала Гарриет. Кажется, слово «компромисс» отсутствует в ее словаре, а управлять — всегда значит идти на компромисс. Едва ли она потерпит отклонение от цели или нетвердость в суждениях. Если что-либо встанет на пути ее служения истине, она сметет без гнева и без жалости любое препятствие — даже если это будет ее собственная репутация. Эта женщина страшна в своем упорстве, когда идет к цели, — и тем более обманчивой может быть ее терпимость и скромность в тех случаях, когда она не считает себя специалистом в обсуждаемом предмете.
Гарриет услышала, как мисс де Вайн говорит мисс Габбинс:
— Я полностью согласна, что историк должен быть точен в деталях, но пока вы не учли все обстоятельства и всех действующих лиц, вы рассуждаете голословно. Пропорции и отношения между элементами так же важны, как сами элементы, и если в этом ошибиться, можно серьезно исказить картину.
Мисс Габбинс, на лице которой отражалось ослиное упрямство, как раз собиралась возразить, но тут мисс де Вайн увидела тьютора по английской словесности и, извинившись, отошла. Мисс Габбинс пришлось отступить, и Гарриет с сожалением отметила ее неопрятную прическу, неухоженное лицо и большую английскую булавку, которой мантия была приколота к платью.
— Боже правый! — воскликнула мисс де Вайн. — Кто эта утомительная молодая женщина? Кажется, она очень недовольна моей рецензией на книгу мистера Уинтерлейка о графе Эссексе. По ее мнению, я должна была разорвать беднягу на клочки из-за пустячной ошибки — он на несколько месяцев переставил какую-то дату, относящуюся, представьте себе, к ранней истории семейства Бэконов. И ей при этом и дела нет, что это в высшей степени серьезная и новаторская книга, раскрывающая отношения двух чрезвычайно загадочных персонажей.
— Она изучает семейную историю Бэконов, — пояснила мисс Лидгейт. — Потому и приняла это так близко к сердцу.
— Большая ошибка видеть свой предмет, не учитывая его масштаба по сравнению с окружением. Ошибку, конечно, надо поправить, и я поправила ее в личном письме к автору, как и надлежит поступать с мелкими неточностями. Но автор явно нашел ключ к отношениям между этими двумя людьми и тем самым обогатил науку.
— Ну, вы, кажется, заняли твердую позицию, — заметила мисс Лидгейт. Ее крепкие зубы сверкнули в широкой улыбке. — А я вам привела человека, с которым вы рады будете познакомиться. Это мисс Гарриет Вэйн — тоже большой мастер точной детали.
— Мисс Вэйн? — Собеседница обратила к Гарриет свои близорукие сверкающие глаза, и все лицо ее просияло. — Как я рада! Позвольте сказать, что я с огромным удовольствием прочитала вашу последнюю книгу. Думаю, это ваша лучшая вещь — хотя, конечно, я не компетентна судить с научной точки зрения. Я обсуждала ее с профессором Хиггинсом, он тоже ваш поклонник, и он сказал, что там есть намек на интересную возможность, о которой он прежде не думал. Он не уверен, что это сработает, но постарается выяснить… Скажите, на что вы опирались?
— Ну, я обращалась за консультацией к специалисту… — начала Гарриет, ощущая спазм неуверенности и от души проклиная профессора Хиггинса. — Но, конечно…
В этот момент мисс Лидгейт углядела вдалеке очередную бывшую ученицу и убежала. Фиби Такер потерялась еще раньше, когда они шли по газону, так что Гарриет осталась один на один со своей участью. Десять долгих минут мисс де Вайн безжалостно выворачивала наизнанку мозг своей жертвы, вытряхивая оттуда факты — так усердная служанка вытряхивает сор из ковра, выбивает его, проветривает, чистит, а потом снова укладывает на место и разглаживает твердой рукой. К счастью, появление декана повернуло беседу в другое русло.
— Слава богу, вице-канцлер уходит. Теперь можно избавиться от этого старого пыльного бомбазина и показать наконец свои платья! Стоило ли так рваться к степеням ради счастья париться в жаркий день в полном академическом облачении? Все, отбыл! Давайте мне эти отнюдь не праздничные одежды, я отнесу их в профессорскую! На вашей есть бирка, мисс Вэйн? Умница! А то у меня в кабинете уже висят три неопознанные мантии. Они там с конца триместра, понятия не имею чьи! Эти маленькие неряхи, кажется, считают, что мы должны следить за их вещами! Везде разбрасывают свои мантии и потом надевают какие попало. Когда кого-нибудь штрафуют за отсутствие академической одежды, всегда оказывается, что ее стащили. И они вечно грязные, как кухонные тряпки. Студентки вытирают ими пыль и раздувают огонь. Я вот думаю: как наше усердное поколение лезло из кожи вон, чтобы завоевать право на мантии, — а молодежи на них совершенно плевать! Разгуливают одетые как попало, точно сошли с иллюстрации к «Истории Пенденниса»,[451] — так несовременно с их стороны! То, что они считают последней модой, — всего лишь подражание студентам-мужчинам, которые учились здесь полвека назад.
— Ну, нас, старых выпускниц, тоже едва ли станут описывать в восторженных письмах, — заметила Гарриет. — Посмотрите, например, на Габбинс.
— Ах, дорогая моя! Такая страшная зануда! И вся держится на одних булавках. Хоть бы шею помыла.
— Я думаю, — педантично вставила мисс де Вайн, — что это естественный цвет ее кожи.
— Тогда надо есть морковку для очищения организма! — отрезала мисс Мартин, отбирая у Гарриет ее мантию. — Нет, не беспокойтесь, у меня это и минуты не займет — брошу их в окно профессорской. И не смейте убегать, а то я ни за что вас не найду!
— У меня волосы растрепаны? — спросила мисс де Вайн, которая, лишившись мантии и шапочки, оказалась вдруг не чужда человеческой слабости.
— Ну-у, — протянула Гарриет, рассматривая пучок густых серо-стальных волос, из которого торчали бесчисленные погнутые шпильки, напоминающие крокетные[452] воротца. — Они немного распустились.
— Всегда так, — посетовала мисс де Вайн, беспомощно пытаясь вправить шпильки. — Надо постричься, наверное, будет меньше хлопот.
— А мне нравится так. Вам идет большой пучок. Можно я попробую?..
— Буду вам очень признательна, — сказала мисс де Вайн, с облегчением позволив Гарриет заняться непокорными шпильками. — У меня ужасно неловкие пальцы. И вообще у меня где-то есть шляпа, — добавила она, обведя неуверенным взглядом двор колледжа, словно шляпа могла сыскаться на какой-нибудь ветке. — Но надо дождаться декана — она просила. Ох, спасибо, так гораздо лучше. Чувствуешь себя намного уверенней. А вот и мисс Мартин. Мисс Вэйн любезно согласилась убрать волосы Белой Королеве.[453] Но может, мне все же надеть шляпу?
— Не сейчас, — решительно отчеканила мисс Мартин. — Я собираюсь выпить чаю, и вы тоже. Умираю от голода! Я весь день таскалась за профессором Бонифейсом — ему девяносто семь, и он практически выжил из ума — и орала ему в глухое ухо до одурения. Который час? Я как индюшка Марджори Флеминг[454] — мне «много раз плевать» на встречу выпускников. Надо срочно чего-нибудь съесть и выпить. Давайте-ка двинемся к столу, пока мисс Шоу и мисс Стивенс не слопали все мороженое.
Глава II
Ну, пока вроде все идет неплохо, думала Гарриет, переодеваясь к ужину. Были, конечно, и неприятные минуты — хотя бы попытка возобновить общение с Мэри Стоукс. Еще она столкнулась с тьютором по истории, мисс Гильярд, которая всегда ее недолюбливала, и та сказала, иронически скривив губы и подбавив яду в голос: «Говорят, мисс Вэйн, что с тех пор, как мы видели вас в последний раз, вы приобрели самый разнообразный опыт». Но было и немало хорошего, такого, что позволяло надеяться на постоянство в Гераклитовой вселенной. Она чувствовала, что сможет, пожалуй, пережить торжественный ужин, хотя Мэри Стоукс предусмотрительно устроила так, чтобы они сидели рядом, и это не радовало. К счастью, по другую сторону будет сидеть Фиби Такер (в здешней обстановке Гарриет привычно называла их про себя Стоукс и Такер).
Когда процессия медленно поднялась за Высокий стол и была произнесена благодарственная молитва, Гарриет поразило, какой страшный шум стоит в трапезной. Он оглушал, обрушивался на нее всем весом и грохотом ревущего водопада, звенел в ушах, словно молот обезумевшего кузнеца, он разрывал воздух металлическим треском, как пятьдесят тысяч наборных машин разом. Это две сотни женщин одновременно тараторили высокими, резкими голосами. Она совсем позабыла это ощущение, но теперь вспомнила, как в начале каждого триместра ей казалось, что, если гвалт продолжится еще хоть минуту, она точно сойдет с ума. Обычно через неделю ощущение притуплялось. Но сейчас шум атаковал ее отвыкшие нервы с удвоенной яростью. Кто-то кричал ей прямо в ухо, она, кажется, кричала в ответ. Гарриет с беспокойством взглянула на Мэри — как выносит все это больной человек? Та, казалось, ничего не замечала — она была оживленнее, чем днем, и что-то весело вопила в ухо Дороти Коллинз. Гарриет повернулась к Фиби:
— Боже! Я и забыла, что здесь такой галдеж. Если кричать, то охрипнешь как ворона. Лучше буду выть тебе в ухо пароходной сиреной. Ты не против?
— Нисколько. Я прекрасно тебя слышу. И зачем только бог дал женщинам такие визгливые голоса? Не то чтобы меня это очень раздражало. Мне это напоминает ссоры туземцев. Кстати, еда неплохая. Суп гораздо лучше, чем был при нас.
— Специально постарались к празднику. Кроме того, новый казначей, я слышала, неплохо справляется, кажется, она специалист по внутренней экономике. Старая добрая Стрэдлс не снисходила до таких мелочей, как еда.
— Да, но мне нравилась Стрэдлс. Она была ко мне очень добра, когда я свалилась больная перед самыми экзаменами на степень. Помнишь?
[451] «История Пенденниса, его удач и злоключений, его друзей и его злейшего врага» — полуавтобиографический роман У. М. Теккерея, который публиковался отдельными главами в журнальном варианте с 1848 по 1850 год и вышел в виде двухтомника в 1849–1850 годах. Действие некоторых глав происходит в «Оксбриджском университете», и на иллюстрациях, выполненных самим Теккереем, из ображены студенты того времени.
[452] Крокет (или крокей) — игра, в которой мячи нужно специальными деревянными молотками загонять в воротца. В Оксфорде эта игра очень популярна, в нее нередко играют на газонах колледжей. Воротца действительно по форме напоминают шпильки.
[453] У Белой Королевы в сказке Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье» вечно растрепаны волосы, и из них во все стороны торчат шпильки. Алиса помогает ей привести в порядок прическу.
[454] Марджори Флеминг (1803–1811) — девочка из Шотландии, которая не дожила до своего девятого дня рождения, но дневники ее позже были напечатаны и обрели большую популярность. Здесь цитируется эпиграмма на смерть трех индюшат, которая заканчивается так: «Но вот индюшка — что за мать!/Ей много раз на них плевать». Перевод с англ. А. Борисенко.