Создатель звезд (другой перевод): читать начало книги онлайн

Не следует полагать, будто разумным расам нашей галактики обязательно уготовано светлое будущее. До сих пор я говорил, в основном, об удачливых мирах «иглокожих» и «наутилоидов», достигших, в конце концов, величественного состояния просветления, и практически ничего не сказал о сотнях, тысячах миров, которые постигла катастрофа. Я был вынужден сделать такой выбор, потому что ограничен объемом своего повествования, а также и потому, что эти два мира вместе с еще более странными цивилизациями, которые я опишу в следующей главе, оказали большое влияние на судьбы всей галактики. Но многие другие миры «человеческого» уровня имели не менее богатую историю, чем те, о которых я здесь говорил. Жизнь индивидуумов там была не менее разнообразна и не менее насыщена радостями и печалями. Некоторые из этих миров достигли сияющих вершин; других ждал быстрый или медленный закат и величие истинной трагедии. Но я пройду мимо этих миров молча, ибо они не сыграли значительной роли в главной истории галактики, как и те, еще более многочисленные миры, что никогда не достигли «человеческого» уровня. Если бы я принялся размышлять над их судьбами, то совершил бы ошибку историка, который пытается описать частную жизнь каждого индивидуума и забывает об общей истории общества.

Я уже говорил, что чем больше мы узнавали о гибели разных миров, тем большее возмущение вызывали у нас расточительность и внешняя бесцельность вселенной. Многие миры, пережив столько бед, наконец-то достигали всеобщего мира и счастья только для того, чтобы именно в этот момент из-под них выбили стул. Зачастую к катастрофе приводила какая-то банальная черта характера или недостаток биологической природы. Некоторым расам не хватило разума, некоторым – воли, чтобы справиться с проблемами единого мирового сообщества. Некоторые были уничтожены бактериями прежде, чем успели в достаточной степени развить свою медицинскую науку. Другие пали жертвой климатических изменений, многие – исчезновения атмосферы. Иногда конец наступал в результате столкновения с плотными облаком пыли или газа, или роем гигантских метеоров. Немало планет погибло в результате падения на них спутников. Меньшее тело, век за веком вспахивавшее невероятно разреженное, но вездесущее поле свободных атомов межзвездного пространства, теряло скорость. Его орбита начинала сужаться, на первых порах медленно, а потом быстро. Оно вызывало огромные приливные волны в океанах более крупного небесного тела, под которыми погибала значительная часть его цивилизации. Затем, под воздействием растущей силы притяжения планеты, большая луна начинала разваливаться. Сначала на головы людей обрушивался потоп океанов, затем рушились горы и планета раскалывалась на огненные куски гигантских размеров. Если мир не постигала одна из таких катастроф, то с ним неизбежно должна была приключиться беда иного рода, пусть даже в последние дни галактической истории. Планета, в результате зловещего сужения своей собственной орбиты, должна была, рано или поздно, оказаться настолько близко к солнцу, что жизнь уже не смогла бы продолжаться в новых условиях, и все живые существа, в течение нескольких веков, должны были просто сгореть.

Отвращение и ужас охватывали нас каждый раз, когда мы становились свидетелями этих страшных катастроф. Муки жалости по отношению к последним оставшимся в живых представителям этих миров были частью нашего образования.

Большинство обитателей наиболее развитых из уничтожаемых миров не нуждалось в нашей жалости. Они явно были способны встретить конец всего, что было им дорого, спокойно, и даже с какой-то странной радостью, причин которой вначале мы никак не могли понять. Но только очень немногие миры смогли достичь такой стадии развития. И если к достижению общественного согласия стремились все миры, то реализовать это стремление удалось очень и очень немногим. Более того, из всех обитателей, не достигших высокого уровня развития миров, только очень немногие сумели получить удовлетворение от жизни даже в тех узких рамках своей несовершенной природы. И почти во всех мирах только один или два индивидуума обрели не только счастье, но и радость, выходящую за пределы их представления об этом. Но нам, раздавленным страданиями тысяч рас, казалось, что эта истинная радость, вне зависимости от того, была она уделом отдельных личностей или целых миров, была для них фальшивой, и те, кто обрел ее, были просто одурманены нехарактерным для них хорошим состоянием духа, ибо оно сделало их бесчувственными к окружавшим их страданиям.

В нашем паломничестве нас постоянно поддерживало стремление, которое в былые времена гнало земных людей на поиски Бога. Да, мы все оставили наши планеты, чтобы узнать: кем же является в масштабах всего космоса тот дух, который мы все в глубине души смутно ощущали и изредка ценили, дух, который мы на Земле иногда называем человеческим, – Повелителем Вселенной или ее изгоем, всемогущим или распятым. И вот сейчас мы начинали понимать, что если у космоса вообще есть какой-то повелитель, то он является не этим духом, а кем-то другим, и цель его состоит в создании бесконечного фонтана миров, и что он никакой не отец, созданным им существам, а нечто чуждое, бесчеловечное, мрачное.

И хотя мы испытывали отвращение, мы также ощущали все возрастающее желание увидеть этого духа космоса, кем бы он там ни был, и бесстрашно взглянуть ему в глаза. Наше путешествие продолжалось, трагедия сменялась фарсом, фарс – величием, величие – окончательной трагедией, и мы все сильнее чувствовали, что разгадка этой потрясающей, священной, и в то же время невообразимо ужасной и смертоносной тайны находилась где-то совсем рядом. Снова и снова мы разрывались между ужасом и восхищением, между нравственным бунтом против Вселенной (или Создателя Звезд) и слепым поклонением перед ними.

Точно такой же конфликт можно было увидеть во всех мирах сходного с нами образа мышления. Наблюдая за этими мирами и фазами их развития, изо всех сил пытаясь пробраться на следующий план духовного развития, – мы, наконец-то, научились ясно видеть начало любого пути. В любом нормальном разумном мире, даже на самой примитивной стадии его развития, всегда имелось несколько индивидуумов, жаждавших отыскать какой-то вселенский символ и вознести ему хвалу. Поначалу этот порыв неправильно понимался, как желание оказаться под защитой какой-то могучей силы. Разумные существа неизбежно приходили к выводу, что предмет поклонения обязательно должен быть Силой, и что само поклонение нужно только для того, чтобы Силу эту умиротворить. Они придумывали всемогущего тирана вселенной, а себя начинали считать его любимыми детьми. Но со временем пророки пришли к выводу, что сама по себе Сила была не тем, чему поклонялись жаждущие этого сердца. И тогда они возводили на трон Мудрость, Закон или Справедливость. А после периода послушания невидимому законодателю или самому божественному закону разумные существа вдруг обнаруживали, что эти концепции не годятся для определения того неописуемого величия, которое сердце находило во всех этих символах поклонения.

Но сейчас, в каждом из посещаемых нами миров, перед верующими открывались и другие пути. Одни надеялись встретиться со своим таинственным Богом лицом к лицу исключительно посредством медитации и ухода в себя. Отбросив все мелкие, банальные желания, стремясь смотреть на все бесстрастно и возлюбить весь мир, – они надеялись отождествить себя с духом космоса. Зачастую им действительно удавалось далеко продвинуться по пути самосовершенствования и пробуждения. Но, уходя в себя, большинство из них переставало обращать внимание на страдания своих менее просвещенных собратьев и утрачивало интерес к общественной жизни. Во многих мирах именно эта дорога к духу была заполнена наиболее выдающимися умами. И поскольку лучшие умы расы занялись исключительно своей внутренней жизнью, материальное и социальное развитие застопорилось. Естественные науки не получили большого развития. Законы механики, медицины и биологии остались неведомыми этим расам. В результате начался застой, и рано или поздно эти миры стали жертвами несчастных случаев, которые тем не менее легко можно было предотвратить.

Был и другой путь, который выбирали существа более практического мировоззрения. Они с восторгом наблюдали за окружающим миром, а в качестве объекта поклонения, как правило, избирали кого-нибудь из своих собратьев, связующую нить взаимного озарения и любви. В себе и в других более всего они ценили способность любить.

А пророки говорили им, что предмет их вечного поклонения – Всемирный Дух, Творец, Всемогущий, Наимудрейший, был также и Самым Любящим. И потому их поклонение Богу, который есть Любовь, должно выражаться в обычной земной любви друг к другу. В течение определенного периода они смутно хотели любить и становиться частью друг друга. Они развивали теории, оправдывавшие идею Бога, который есть Любовь. Они воздвигли храмы Любви и назначили ее жрецов. И поскольку они жаждали бессмертия, им было сказано, что любовь – это способ обрести вечную жизнь. Таким образом, было извращено понятие любви, ибо любви награды не нужны.

В большинстве миров эти существа одолели «медитаторов». Рано или поздно, любопытство и нужды экономики привели к созданию естественных наук. Проникая с помощью этих наук повсюду, разумные существа не нашли следов Бога, который есть Любовь, нигде – ни в атоме, ни в галактике, ни даже в собственном сердце. А в условиях лихорадочной механизации, эксплуатации человека человеком, ожесточенных межплеменных войн, огрубления душ и растущего пренебрежения ко всей наиболее возвышенной духовной деятельности, – это маленькое пламя поклонения, горевшее в их сердцах, уменьшилось и стало настолько слабым, что они забыли о нем. А пламя любви, которое так долго раздувалось ветром теорий, было затоптано черствостью по отношению друг к другу и превратилось в изредка тлеющие угли, которые иногда ошибочно принимали за обычную похоть. С горечью, насмешкой и гневом, эти страдающие существа низвергли в своих сердцах Бога, который есть Любовь, с его пьедестала.

И вот, утратив способность любить и поклоняться, эти несчастные существа должны были решать все более сложные проблемы их механизированного и содрогающегося от ненависти мира.

Это был тот самый кризис, который мы видели и в наших мирах. Очень многие миры нашей галактики так и не смогли преодолеть его. Но в некоторых мирах какое-то чудо, сути которого мы пока не могли понять, подняло разум среднего обитателя на высший план мышления. Об этом я расскажу ниже. А пока скажу только одно – у тех немногих миров, с которыми случилось это чудо, была одна общая черта. Прежде чем разум их обитателей успевал выйти за пределы нашего понимания, мы замечали в нем новое ощущение вселенной, которого разделить мы не могли. До тех пор, пока мы не научились в самих себе вызывать какое-то подобие этого ощущения, – мы не могли понять судьбу этих миров.

Но, по мере продолжения нашего путешествия, наши собственные желания начали меняться. Нам пришло в голову, что требуя присутствия в повелителе вселенной божественно-человеческого духа, который мы превыше всего ценили в самих себе и в наших смертных собратьях во всех мирах, – мы совершаем богохульство. Мы стали все реже и реже стремиться к тому, чтобы увидеть среди звезд восседающую на своем троне Любовь; нам все больше и больше хотелось просто продолжать продвижение, бесстрашно открывая сердца любой истине, которая могла оказаться доступной нашему пониманию.

В конце первого этапа нашего путешествия, был момент, когда, думая и чувствуя в унисон, мы сказали друг другу: «Если Создатель Звезд есть Любовь, мы знаем, что так оно должно и быть. Но если он не есть Любовь, а есть нечто иное, какой-то нечеловеческий дух, – значит, так оно должно быть. А если его вообще нет, если звезды и все остальное не являются его творением, если обожаемый дух есть ни что иное, как изысканное порождение нашего разума, – то оно должно быть так и никак иначе. Ибо мы не можем знать, что лучше для любви – восседать на троне или быть распятой. Мы не можем знать, чего хочет дух, ибо трон его погружен во тьму. Мы знаем, мы видели, что миры – расточительны и, действительно, распинают любовь; и правильно делают, ибо тем самым они испытывают ее и возвеличивают трон. В наших сердцах мы лелеем любовь и все, что не чуждо человеку. Но мы также приветствуем трон и тьму, восседающую на троне. Является ли эта тьма любовью или нет, наши сердца, вопреки разуму, все равно возносят ей хвалу».

Но, прежде чем мы смогли точно настроить наши сердца на это новое, странное ощущение, нам нужно было еще немало потрудиться над тем, чтобы постичь человекоподобные, и в то же время такие разные, миры. А сейчас я должен попытаться дать читателю некоторое представление о нескольких разновидностях миров, очень отличных от нашего, но не более развитых.

Глава 7

Новые миры

1. Симбиотическая раса

На определенных больших планетах, климат которых из-за близости очень яркого солнца, был куда жарче нашего тропического, – мы иногда встречали разумную «рыбоподобную» расу. Мы были поражены, когда увидели, что подводные существа сумели поднять свое мышление до человеческого уровня. И естественно стали участниками уже хорошо знакомой нам драмы.

Очень мелкие, пронизанные солнечным светом океаны этих больших планет породили огромное количество самых разнообразных живых существ. Зеленая растительность, которую можно было классифицировать, как тропическую, субтропическую, умеренную и арктическую, нежилась на ярко освещенном дне океана. Там были и подводные прерии, и подводные леса. В некоторых регионах гигантские водоросли дотягивались со дна до самой поверхности океана. Очень яркий голубой солнечный свет не мог пробиться в эти джунгли, и там царила почти полная тьма. Бесконечные, испещренные проходами и кишащие всевозможными живыми существами, образования, напоминавшие коралловые рифы, поднимали над волнами свои шпили и башенки. Бесчисленные рыбоподобные создания всех размеров, от сардинки до кита, заселяли все уровни океана. Одни скользили по дну, а другие, время от времени, совершали рискованный прыжок над волнами, подставляя свое тело раскаленному воздуху. В самых глубоких и темных местах орды морских чудовищ, безглазых или светящихся, существовали благодаря бесконечному дождю мертвых тел, опускавшихся с верхних уровней. Над их миром глубины располагались другие миры, более светлые и красочные, яркие обитатели которых нежились на солнце, дремали или скрывались в засаде, молниеносно атакуя добычу.

Как правило, разумом на этих планетах обладали некие непривлекательные стадные существа, похожие одновременно и на рыбу, и на осьминога, и на краба. У него были щупальцы-манипуляторы, острое зрение и восприимчивый мозг. Эти существа либо строили гнезда из водорослей в расщелинах коралловых рифов, либо возводили целые крепости из кораллов. Со временем появились ловушки, оружие, орудия труда, подводное сельское хозяйство, примитивные религиозные ритуалы, начался расцвет примитивного искусства. Затем последовало типичное прерывистое движение духа от варварства к цивилизации.

Один из этих подводных миров был чрезвычайно интересен. В самом начале существования нашей галактики, когда лишь немногие звезды сжались, превратившись из «гигантов» в солнца, когда родилось еще несколько планет, – в одной очень плотной группе звезд двойная звезда и одиночная сблизились, дотянувшись друг до друга огненными нитями, и создали семейство планет. На одной из них, очень большой и в основном покрытой водой, со временем появилась доминирующая раса, которая представляла собой не один вид, а тесный симбиоз двух совершенно чуждых друг другу созданий. Одно из них произошло от рыб. Другое внешне напоминало нечто ракообразное. По сути оно было плоскостопым крабом или морским пауком. В отличие от наших ракообразных, оно было покрыто не хрупким панцирем, а толстой и прочной шкурой. У взрослых особей эта удобная «куртка» была твердой, за исключением суставов; но в раннем возрасте она была мягкой и податливой расширяющемуся мозгу. Это создание жило по берегам многочисленных островов этой планеты, а также в прибрежных водах. Оба этих вида достигли умственного уровня человека, хотя обладали иным темпераментом и способностями. В примитивную эпоху, каждый вид на своем пути и на своем полушарии великой водяной планеты, достиг той стадии мышления, которое можно назвать субчеловеческим. Затем оба вида вошли в контакт и между ними началась отчаянная борьба. Полем боя были мелкие прибрежные воды. «Ракообразные», хоть и были отчасти амфибиями, не могли долго находиться под водой, а «рыбы» не могли выйти на сушу.

Между этими двумя видами не могло быть соперничества в экономической сфере, ибо «рыбы» были, в основном, травоядными, а «ракообразные», в большинстве своем, относились к плотоядным; тем не менее, один вид просто не мог вынести присутствия другого. Оба вида были в достаточной степени «людьми», чтобы воспринимать друг друга как соперников-аристократов субчеловеческого мира, и, в то же время, не настолько «людьми», чтобы понять, что их будущее – во взаимном сотрудничестве. Рыбоподобные создания (я буду называть их «ихтиоидами») обладали скоростью и способностью перемещаться на большие расстояния. Кроме того, их преимуществом были большие размеры. Крабо– или паукоподобные «ракообразные» (я буду называть их «арахноиды») обладали своеобразными ловкими «руками» и, кроме того, имели выход на сушу. Сотрудничество было бы очень полезно для обоих видов, ибо одним из основных продуктов питания арахноидов было существо, паразитирующее на ихтиоидах.

Несмотря на возможность взаимопомощи, две расы жаждали истребить друг друга, и это им почти удалось. По прошествии веков слепого взаимоуничтожения менее воинственные и более гибкие разновидности обоих видов постепенно пришли к выводу, что «братание» с врагом полезно. Это было началом необычайного сотрудничества. Вскоре арахноиды стали ездить на спинах быстрых ихтиоидов и, таким образом, получили доступ к более удаленным охотничьим угодьям.

Одна эпоха сменяла другую, и два вида, постепенно образовали тесный союз. Маленький арахноид, размерами не превышавший шимпанзе, ездил в уютной выемке, располагавшейся за черепом большой «рыбы», а его спина сливалась с линией спины более крупного собрата. Щупальца ихтиоида были предназначены для манипуляций с большими объектами, а щупальца арахноида – для тонкой и точной работы. Проявилась также и биохимическая взаимозависимость.

Через мембрану в сумке арахноида происходил обмен эндокринными веществами. Этот механизм позволил арахноиду стать полностью морским существом. Часто контактируя со своим «другом», он мог оставаться под водой сколько угодно и опускаться на какую угодно глубину. Оба вида поразительно адаптировались друг к другу в умственном отношении. Ихтиоиды стали, в целом, интровертами, а арахноиды – экстравертами.

Молодые особи обоих видов являлись свободно живущими индивидуумами вплоть до наступления половой зрелости. Но, по мере развития симбиотической организации, каждый из них искал себе партнера противоположного вида. Союз заключался на всю жизнь и прерывался только на короткий период спаривания. Союз предусматривал полифоническую сексуальность, но сексуальность эта была скорее умственного характера, поскольку для совокупления и создания себе подобных каждый индивидуум искал себе партнера своего вида. Впрочем, мы обнаружили, что даже в этом симбиотическом союзе один из его членов обязательно был мужского пола, а другой – женского. Особь мужского пола, к какому бы виду она ни принадлежала, по-отечески нежно относилась к потомству своего симбиотического партнера.

У меня нет времени описывать экстраординарную умственную совместимость этих странных пар. Могу сказать только одно: хотя органы восприятия и темперамент этих двух видов были совершенно разными и между ними иногда происходили трагические конфликты, в целом участники этого союза были более близки друг другу, чем люди в браке, и давал каждому партнеру гораздо больше, чем дает людям дружба между представителями двух разных человеческих рас. На определенных этапах развития цивилизации отдельные злобные особи иногда успешно пытались разжечь крупномасштабный конфликт между видами. Но оба вида настолько были необходимы друг другу, что конфликт редко достигал накала даже нашей «войны полов». Оба вида внесли равный вклад в культуру своего вида, хотя в разное время – разный. В творческой работе один партнер выдавал идеи, а другой критиковал и играл роль сдерживающего фактора. Случаи, когда один партнер проявлял полную пассивность, были крайне редки. Книги, или, вернее, свитки, изготовленные из пульпированных водорослей, как правило, были написаны совместно. В целом, арахноиды доминировали в ремеслах, экспериментальной науке, изобразительном искусстве и практической организации общественной жизни. Ихтиоидам блестяще давались теоретическая наука, литература, великолепная музыка подводного мира и наиболее мистические формы религии. Впрочем, у этого правила было немало исключений.

Похоже, что симбиотические отношения дали двойной расе, по сравнению с нашей, гораздо большую гибкость ума и большую способность к общению. Она быстро миновала фазу внутриплеменных раздоров, во время которых кочевые косяки симбиотических пар атаковали другу друга словно орды подводной конницы; арахноиды, оседлавшие своих друзей-ихтиоидов, поражали врага костяными копьями и мечами, а их «кони» душили друг друга мощными щупальцами. Но фаза внутриплеменных войн была на удивление короткой. С наступлением оседлого образа жизни, с появлением подводного земледелия и коралловых городов, войны между союзами городов стали исключением. Благодаря своей мобильности и хорошо налаженной связи, двойная раса быстро создала всемирную ассоциацию невооруженных городов. Мы с удивлением узнали, что в период расцвета домеханической цивилизации этой планеты, когда в наших мирах в это время уже вполне оформился раскол общества на господ и рабов – общинный дух города одолел личную предприимчивость. Очень скоро этот мир превратился в систему взаимозависимых, но независимых муниципальных общин.

Казалось, что социальная неприязнь исчезла навсегда. Но самый серьезный кризис этой расы был еще впереди.