Джирел, но понять, в чем тут дело, было невозможно. Не раз она видела, как мимо нее проплывали другие тени, огромные тени, но ничего, кроме каких-то пятен странной формы, рядом не было. Они бесшумно плыли мимо и исчезали во тьме. И это было страшней всего.
Джирел бежала навстречу ветру, напряженно вслушиваясь в темноту, надеясь еще раз услышать далекий крик. Она старалась не обращать внимания на тени, проплывающие мимо, но вздрагивала всякий раз, когда огромное темное пятно бесшумно возникало у нее на пути. Луна поднималась все выше и выше в небе, окрашивая ночь в мертвенно-зеленые тона и оживляя пространство жуткими шевелящимися тенями. Порой темные пятна, мед ленно плывущие по поверхности луны, сливались и заслоняли собой весь огромный диск, и тогда Джирел пробегала несколько шагов в полной темноте, радуясь этому. Но облака вновь расходились, мертвая зеленая луна опять открывалась, и облака ползли по ней, как следы разложения на мертвом лице.
В одно из таких потемнений что-то сильно хлестнуло Джирел по ноге, и она услышала, как чьи-то зубы заскрежетали о ее наголенник. Когда облака разошлись, она заметила на металле длинную глубокую царапину, с которой стекал на землю светящийся в темноте яд. Джирел сорвала пучок жесткой травы и стерла яд, чтобы он не попал ей на кожу. Трава от соприкосновения с ядом тут же пожухла.
Река постепенно становилась все уже и мелководнее. Джирел догадалась, что приближается к ее истоку. Теперь в порывах ветра она отчетливо слышала свое имя, его выкрикивал тоненький голосок — неужели это голос Гийома, некогда столь мощный, столь высокомерный? Затем начался подъем, и за холмом, на который взобралась Джирел, река журчала совсем тихонько, превратившись в маленький ручеек.
Теперь в журчании воды можно было без труда разобрать отдельные, хоть и непонятные пока слова. Если стремительный поток реки звучал как неясная угроза, то ручей издавал коротенькие звонкие звуки, которые, словно слоги, складывались в злобную ругань. Джирел старалась не вслушиваться в нее, опасаясь понять ее истинный смысл.
Подъем становился все круче, и голос ручья звучал все резче и отчетливее, напевая звонкую, ядовитую мелодию, а там, где подъем кончился, Джирел увидела какую-то тень, заслоняющую собой звезды. Фигура стояла совсем неподвижно. Джирел сжала покрепче меч и замедлила шаг, осторожно обходя фигуру, Когда она подошла поближе и смогла как следует разглядеть эту громадину в зеленом лунном свете, то оказалось, что это всего лишь идол, черный, как сама ночь, поверхность которого тускло отражала мертвенно-зеленый свет луны. Тень от статуи нелепым очертанием падала на землю.
Ветер, который помог ей добраться до этого места, теперь стих. Джирел стояла перед статуей, затаив дыхание. Незнакомые созвездия молча смотрели на нее, и мрачный лунный свет заливал все вокруг; все застыло без движения, за исключением колыхавшихся теней, которые постоянно шевелились.
Идол представлял собой черную корявую фигуру, лежащую на земле, с маленькой головкой, утонувшей в плечах, огромными, вытянутыми вперед руками. Но что-то неуловимо и вместе с тем грубо напомнило в нем Гийома. Очертания этой уродливой громадины словно пародировали тонкие, точеные черты Гийома, гордую посадку его головы, презрительный наклон подбородка. Хотя она не могла точно сказать, в чем именно выражалось сходство, несомненно, это был он. И в этом образе было воплощено все безобразие Гийома в карикатурной форме — вся его жестокость, высокомерие и грубость. Должно быть, эта статуя была воплощением его грехов, а немногие добродетели лишь подчеркивали их безобразие.
На миг ей показалось, будто позади этой черной пародии на человека, которого она знала и которого любила, поднимается неотчетливый силуэт иного Гийома. Гийома, каким она никогда его не знала. Его презрительное лицо исказило отчаяние, прекрасное тело тщетно пыталось оторваться от грубого образа, в который воплотилась его погрязшая во зле душа. И Джирел поняла, насколько справедливо наказание, выпавшее Гийому на долю, и в то же время насколько оно несправедливо.
На какую утонченную муку обрек Гийома поцелуй Черного бога! Жить, полностью сознавая весь ужас своих грехов, быть прикованным к их подлинному олицетворению, быть обреченным на вечные муки, существовать в этой грубой форме, которая и в самом деле представляла собой его самого, несла в себе все самое худшее и низкое, что только было в его душе. Может, это наказание и было по-своему справедливым. Ведь в жизни он был человеком грубым и жестоким. Но ведь это наказание оказалось столь мучительным для него, и это доказывало, что какая-то часть его души стремилась к возвышенному — благородная и чистая составляющая его непростой души рвалась прочь от этого отвратительного монстра. Значит, его чистота и стала тем орудием пытки, которое, обернувшись против него самого, терзало его душу не меньше, чем его собственные грехи.
Вот так она стояла, глядя на громадную статую, и ей открывался смысл этого уродливого истукана. К горлу ее подступил ком, а на глаза навернулись слезы. Джирел яростно загнала свою слабость глубоко внутрь и теперь лихорадочно думала, как избавить Гийома от страданий, в которые она его ввергла.
Вдруг она всем своим существом почувствовала, как вокруг нее сгущается какая-то невидимая, зловещая сила. Совсем рядом возник некто, чья жестокость и беспощадность беспредельны: эта сила все больше и больше давила на ее сознание. Враг всего человеческого был рядом, и Джирел ощущала это со всей ясностью своей чистой души. Не кто иной, как сам Черный бог, пришел, чтобы отстоять свою жертву, не отдать ее в руки той, которая была так чужда его тьме, той, которая рыдала и трепетала, любила и страдала, отчаянно боролась с подступающей безысходностью. Джирел чувствовала, как неумолимая, суровая, безжалостная сила окружила ее, и слезы ее замерзли, а душевное тепло и нежность превратились в серый лед, и вся она застыла в оцепенении. Даже воздух вокруг Джирел посерел от холода и стал неподвижен в мертвящем, лишенном всего человеческого присутствии Черного бога. Она окинула быстрым взглядом это мрачное место, куда он ее увлек, — о, мертвый, сумеречный край, в котором все теперь застыло в ледяной неподвижности! Груз неимоверной тяжести давил ей на плечи, давил на сердце, прижимая к земле. Душа ее покрылась коркой льда, и жуткое, неодолимое отчаяние, неизвестное разумному существу, закралось в самую глубину ее сердца.
Джирел чувствовала, как превращается в нечто холодное, мрачное и неподвижное — в темный образ самой себя, в черную, громадную статую, пленившую те искорки сознания, которые все еще горели в ней.
И вот, будто откуда-то издалека, из других времен, из другого мира, к ней пришли воспоминания об обнимающих ее руках Гийома, о презрительном прикосновении его губ к ее губам. Должно быть, все это случилось не с ней, а с какой-то живой женщиной, там, далеко, в неведомых землях. И все же память об этом как огонь пронзила ее онемевшее тело, которое уже стало казаться ей чужим, ледяным и неподвижным, — и воспоминание о той загадочной, яростной, трепетной лихорадке было наполнено и любовью, и ненавистью. Всего на мгновение оно растопило лед, сковавший ее душу, и Джирел тут же упала на колени у ног черной статуи и разрыдалась, содрогаясь всем телом, ее горячие слезы лились потоком.
Но не сразу оттаяла ее душа. Медленно таял лед, медленно отступало оцепенение, медленно высвобождалась она из-под страшного груза нечеловеческого отчаяния. Слезы горячими ручьями текли по ее щекам. Но по-прежнему она ясно, как прикосновение, ощущала незримое присутствие Черного бога, который, казалось, чего-то ждал. Она не забывала, что она всего лишь человек, знала о своей слабости и недолговечности. Она ничего не может противопоставить этой вечной бесстрастной силе, равнодушно ждущей своего часа. Ведь слезы ее когда-нибудь высохнут, и тогда…
Она всхлипнула, понимая, что ей не одолеть этот океан смерти и забвения, крохотная искорка тепла и жизни тщетно сражалась против тьмы, поглотившей ее. Искорка света, сопротивляющаяся неизбежному угасанию. Ибо Черный бог был сама смерть и пустота, а сила его была безгранична, и единственное, чем она могла бороться с ним, — это слабенький огонек внутри ее, называемый жизнью.
Вдруг в самой глубине отчаяния она почувствовала какое-то движение. Мимо нее проплыло длинное, расплывчатое пятно, затем еще одно и еще; самые разнообразные, неожиданные чувства проносились в ее сознании и исчезали. Смех и радость, слезы и печаль, отчаяние и любовь, зависть и ненависть. Она почувствовала, как опасность отступает, и отняла руки от лица.
Вокруг черной статуи вился туман. То он казался почти невидимым, то густым и реальным, но постепенно Джирел стала различать, как вокруг идола кружится хоровод — хоровод девушек, подобный некоему видению, миражу: танцующие девушки ходили вокруг склонившегося к земле идола, ноги их едва касались земли, волосы развевались, и все эти девушки были на одно лицо — это было лицо Джирел, и каждое выражало что-то свое. Вот Джирел смеется, а вот плачет, вот Джирел содрогается от ярости, а вот тает от любви. Они кружили все быстрее и быстрее, это было настоящее буйство рук и ног, слез и веселья, всех мыслимых человеческих эмоций. Воздух танцевал вместе с ними, пенясь волнами, и все вокруг стало расплываться, а черный идол так и задрожал изнутри.
Джирел чувствовала, что волны тепла и человечности со всей своей мощью бьются о скалу неподвижного холода, в которой прячется Черный бог. Жизнь и человеческое тепло нанесли ответный удар по темной, мрачной пустоте, которая еще мгновение назад казалась ей непобедимой. Джирел чувствовала, как, постепенно тая, та заколыхалась, будто тряпка на ветру. Медленно она поднималась и рассеивалась под натиском кружащихся в хороводе смеющихся и плачущих девушек с лицом Джирел, олицетворяющих самые разные чувства. Стремительно кружа вокруг статуи, они быстро сменяли одна другую, и бившая в них ключом жизнь, проносясь по воздуху, горячими волнами набегала на ледяной мрак.
Почему-то Джирел была твердо уверена, что представление о жизни как о крохотной искорке света, мерцающей в бесконечном пространстве мрака, неверно, ибо без света не было бы тьмы — смерть и жизнь тесно переплетены и взаимозависимы, и одной не бывает без другой. И она, защищенная огнем жизни, пылавшим внутри ее, в силе не уступала тьме и потому оказалась серьезным противником. Это была борьба равных. Джирел призвала все свои жизненные силы и почувствовала, как они набросились на тьму, нанося сокрушительные удары по леденящему холоду и молчанию забвения. Силы потоком текли через нее, и она знала, что под защитой силы жизни она бессмертна.
Она не заметила, как долго длилась эта битва. Но победа опьянила ее, как вино, вскружила ей голову еще до того, как ледяная пелена дрогнула и исчезла. Произошло это внезапно. Только что Черный бог был здесь, и вдруг дунул ветерок — и его не стало. Ветерок унес с собой и танцующих девушек. Джирел осталась одна в ночи, и радость победы переполняла ей душу.
А идол — о, что же такое происходит с идолом?! А с ним тем временем творилось нечто удивительное. Черные, грубые, непристойные очертания вдруг поплыли как туман. Они заколебались, задрожали, расплавились и вдруг — исчезли…
Зеленая луна скрылась за облаками, а когда вновь засияла, от статуи осталась лишь черная тень, которая быстро двигалась по поверхности земли. И очертания ее были очень похожи на очертания Гийома или того, кто, возможно, был когда-то Гийомом…
По мертвенно-зеленому диску бежали лунные тени. И здесь, внизу, тоже медленно плыла тень. Эта страшная тень олицетворяла собой еще не совершенное зло, все те жуткие вещи, которые мог совершить ее владелец Гийом. Теперь Джирел поняла, почему эти искаженные тени наводили на нее такой ужас. Они представляли смутную, страшную картину того, что могло бы случиться — и все еще может случиться, — они указывали на то зло, которое дремлет в каждом человеке. И эти безумные предположения казались особенно ужасными оттого, что, хотя увидеть о себе такое можно лишь во сне, Джирел чувствовала — все это правда…
Новый порыв ветерка качнул тень, и она бесшумно заскользила по камням. Джирел пошла за ней, с трудом переставляя дрожащие ноги: на битву с Черным богом ушли все ее силы. Но тень двигалась все быстрее и быстрее, и Джирел едва поспевала за ней. Тень бесшумно скользила впереди, то ускоряя, то замедляя движение, и ее жуткие очертания непрерывно меняли форму; каждый новый образ таил в себе более зловещий смысл, чем предыдущий. Спотыкаясь, Джирел из последних сил, едва поспевая, бежала за тенью, и меч мертвым грузом лежал в ее руке.
Уже через пять минут она поняла, что потеряла направление. Куда она бежит, что ожидает ее впереди? Река скрылась за холмом. Лунный свет, то появляющийся, то исчезающий, только сбивал ее с толку, звезды на небе собрались в странные созвездия, по ним она также не могла ориентироваться. Луна сейчас была прямо над ее головой, и в те моменты, когда облака закрывали ее поверхность и черная ночь обступала Джирел, тень Гийома растворялась во мраке, как и все остальное, и Джирел сходила с ума от нетерпения, ожидая, когда же снова посветлеет и она продолжит погоню.
Теперь темное пятно летело над холмистыми лугами, на которых то здесь, то там росли деревья необычной формы. Трава, по которой Джирел бежала, была мягкой, словно бархат, и время от времени до Джирел доносился аромат, исходивший от некоторых деревьев, ветви которых были усыпаны цветами, казавшимися бледными в лунном сиянии. Тень, мелькавшая впереди, пролетела мимо высокого дерева, росшего обособленно от остальных, его ветви свисали длинными дрожащими плетями. Джирел видела, как летевшая над землей тень остановилась у дерева, содрогнулась и растворилась в тени ветвей. Тень дерева, перед тем как Гийом прикоснулся к ней, имела форму чудовища с шевелящимися щупальцами и сплющенной, выступающей вперед головой. Но, едва соприкоснувшись, обе тени слились в одно целое. Щупальца потянулись к тени Гийома, схватили ее, и теперь это было какое-то неведомое, злое существо, лежащее на земле и пышущее жуткой, пугающей энергией.
Джирел остановилась на краю тени, беспомощно глядя под ноги. Ей было противно даже ногу поставить на край этой мерзкой черной тени, хотя почему-то она знала, что та не может причинить ей вреда. Слившиеся тени несли в себе зло и угрозу, но они были опасны только для таких созданий, как они сами. Джирел стояла в раздумье под деревом, тщетно пытаясь найти способ, как отобрать своего возлюбленного у схватившей его твари. Она догадывалась, что тень его не по своей воле слилась с тенью дерева. Скорее всего, зло, жившее в тени дерева, соприкоснулось со злом в душе Гийома и с его помощью завладело им, хотя его светлая, чистая часть души и противилась этому прикосновению.
Вдруг Джирел почувствовала, как что-то легко коснулось ее плеча и обхватило руку. Джирел рванулась вперед, но было слишком поздно. Гибкие ветви дерева потянулись к ней, и одна из них, как щупальце монстра, уже обвилась вокруг ее тела. Надо было быть осторожней, ведь она только что видела, что случилось с тенью Гийома, это было предупреждением, что в дереве таится зло. Как это она раньше не догадалась: ведь перед ней на земле затаилось чудовище, приготовившее свои щупальца в ожидании новой жертвы. Джирел взмахнула мечом, ярко сверкнувшим в тусклом зеленоватом свете, и почувствовала, как обхватившая ее ветвь лишь спружинила под ударом, будто резиновая. С поразительной гибкостью она отпрянула назад и тут же снова бросилась на Джирел, едва не сбив ее с ног. Джирел подставила этому щупальцу лезвие своего меча, а потом еще раз отчаянно рубанула его — но тщетно: упругие щупальца не разрубались. От ее глаз не ускользнуло, что и другие ветви, дрожа от нетерпения и извиваясь, потянулись к ней. Вот одна ветка на расстоянии длины меча от Джирел замерла, приготовившись к атаке, девушка нанесла удар и почувствовала, что на этот раз лезвие ее меча разрубило упругое, как резина, щупальце. Густой черный сок закапал из раны. Все ветви дерева сразу обвисли, а на земле в страшной агонии забилась его тень, и тень Гийома вырвалась из ослабевших объятий дерева и заскользила по траве в сторону. Потрясенная своей победой, Джирел пустилась за ней.
Теперь она обращала больше внимания на деревья, которые встречались ей на пути. Например, она увидела невысокий куст, листья которого трепетали без ветра, а тень его напоминала какую-то тварь, которая будто бросалась на невидимую преграду, падала вниз, вновь поднималась и снова падала в паническом ужасе. Или дерево, стройное, тонкое, с совершенно голыми ветвями: оно корчилось под звездами в непрерывной агонии. Ветки его беззвучно переплетались и, мучительно напрягаясь, дрожали, словно в судороге, и это зрелище было красноречивее всяких слов. Казалось, никогда не будет конца этой страшной муке, не наступит облегчения в этом непрерывном страдании.