— Ничего. Они уходят в бесконечность, но если ты пойдешь туда, то снова окажешься здесь.
Смит бросил на нее быстрый взгляд из-под опущенных век: интересно, насколько она все-таки не в своем уме? Но ее белое изможденное лицо ничего ему не сказало.
— Ну, тогда пошли, — сказал он наконец, — Я хочу все-таки попытаться.
Она покачала головой.
— Бесполезно. Джулхи отыщет нас в любой момент, когда захочет. От Джулхи нет спасения.
— И все-таки я попробую, — упрямо повторил он. — Ты идешь со мной?
— Нет. Я очень устала. Я подожду тебя здесь. Ты никуда не денешься. Ты скоро вернешься.
Не говоря больше ни слова, он повернулся и шагнул в чащу колонн, окружавших это небольшое, устланное коврами пространство, не раздумывая, в каком направлении ему двигаться. Идти было почему-то скользко, его ноги, обутые в высокие ботинки, разъезжались на полу, который слабо светился. Колонны тоже светились ровным светом по всей своей полированной поверхности, и странным был этот свет, распространяющийся равномерно повсюду: предметы, освещенные им, не отбрасывали тени, поэтому создавалось впечатление, будто вокруг совсем мало пространства, и весь этот светящийся лес колонн казался каким-то плоским. Он решительным шагом пошел вперед, время от времени оглядываясь, чтобы не сбиться, идти все время прямо, прочь оттуда, где стояли диваны, на одном из которых он оставил изможденную девушку. И каждый раз, оглядываясь, он видел, как просвет между колоннами, где была открытая площадка, становился все меньше и меньше, пока наконец совсем не скрылся за частым лесом колонн, пропал, будто его и не бывало. А он все шел и шел сквозь эту бесконечную чащу, прислушиваясь только к быстрым ударам своего сердца и четким звукам собственных шагов, отдававшихся слабым эхом где-то вдали. Ничто не нарушало однообразия уходящих во все стороны тускло светящихся колонн, пока ему не показалось, будто далеко впереди мелькнул просвет и какие-то разноцветные гобелены. Он ускорил шаги, почти побежал, надеясь, вопреки всему увиденному здесь, что он наконец выберется из этой однообразной чащобы. Вот он все ближе и ближе, и перед ним висит гобелен, заслоняющий пространство; дрожащей от волнения рукой он отбросил его в сторону… На него смотрели в упор смеющиеся глаза Эпри.
Но Смит только с отвращением хмыкнул, развернулся и снова нырнул в чащу колонн. На этот раз его путешествие длилось несколько меньше: ему хватило не более десяти минут, чтобы вернуться туда, откуда он только что вышел. Он попробовал и в третий раз, но теперь ему не пришлось сделать и десятка шагов, как дорога под его ногами непостижимым образом сделала какой-то невероятный крюк и привела его прямо на то самое место, откуда он только что вышел. Эпри только улыбалась, глядя, как он плюхнулся на один из диванов и беспомощно уставился на нее из-под сдвинутых бровей.
— Отсюда не удерешь, — повторила она. — Я думаю, это место существует в каком-то ином мире, другом, не в таком, который известен нам. Это место, где мы сейчас отдыхаем, — центр, а все линии, все пути, отходящие от него, сделав петлю, возвращаются обратно. Петля — это круг, у круга есть границы, но нет конца, как и у этой чащи, которая нас окружает.
— Но кто такая эта Джулхи? — резко перебил ее Смит. — Что она собой представляет?
— Возможно, она богиня. Или дьяволица и живет в аду. Или и то и другое вместе. А приходит она откуда-то из-за света, из пространства по ту сторону света — это трудно объяснить. Именно я открыла для нее дверь, я так думаю, и через меня она смотрит на свет, который я должна вызывать для нее, когда она мне приказывает. И я сойду с ума, я просто сойду с ума!
Отчаяние вдруг вспыхнуло в ее глазах — вспыхнуло и погасло, и лицо ее побелело еще больше. Руки ее взметнулись вверх в жесте совершенной беспомощности и снова упали на колени. Она покачала головой.
— Нет, конечно, не совсем с ума. Она не позволит мне даже этого… бегства от нее, ибо тогда я уже не смогу вызывать для нее свет и таким образом как бы открывать для нее окно, чтобы она могла смотреть туда, откуда пришла. Эта страна…
— Смотри! — перебил ее Смит. — Свет…
Эпри подняла голову и равнодушно кивнула.
— Да. Снова темнеет. Мне кажется, сейчас Джулхи позовет тебя к себе.
Освещение постепенно, но достаточно быстро угасало, и лес колонн тускнел и тонул в сумерках, и темнота окутывала эти бесконечные, уходящие в неизвестность ряды, все вокруг сливалось и становилось бесформенным, и наконец снова опустилась черная ночь. На этот раз они не двигались, но Смит смутно догадывался: вокруг него что-то происходит, незаметно и таинственно — так в театре между действиями на погруженной во мрак сцене невидимо для зрителей меняются декорации. О том, что вокруг что-то меняется, можно было догадаться и по легкому движению воздуха. Да и пол под его ногами тоже перемещался, неотчетливо, совсем почти незаметно, но так, словно с ним происходит метаморфоза, суть которой он никак не мог уловить.
А потом мрак снова стал рассеиваться, забрезжил сумеречный свет, превращая полную темноту в полумрак; но совсем светло не стало, хотя света было достаточно, чтобы увидеть, что вся обстановка вокруг совершенно переменилась. Краем глаза он увидел Эпри, услышал совсем рядом ее учащенное дыхание… но головы в ее сторону он не повернул. Исчезли куда-то и бесконечные ряды светящихся колонн, среди которых он имел удовольствие попутешествовать, правда, без результата. Зато вместо них — а может, и закрывая их, вокруг него воздвиглись высоченные стены.
Он поднял глаза, чтобы посмотреть на потолок, но, когда сумрак рассеялся полностью и снова стало светло как днем, он увидел, что стены эти какие-то чудесные, если не сказать странные. Всю их поверхность украшал необычный волнообразный узор в виде широких лент, и, по мере того как он внимательно разглядывал его, Смит увидел, что ленты эти не были нарисованы на поверхности стен, но являлись их неотъемлемой составной частью, причем плотность каждой последующей ленты все уменьшалась. Те ленты, которые вились вдоль основания стен, были очень темными, но чем выше поднимались узоры, тем они становились светлее, как бы менее плотными, и уже посередине стены они были похожи на некие слои узорчатых, фигурных облаков, а еще выше эти полосы были едва различимы, почти совсем неуловимы, как легкий туман. А в вышине они сливались с чистым светом, таким ослепительно ярким, что глазам было больно на него смотреть.
В самом центре помещения, в котором он оказался, стояло низкое черное ложе, а на нем возлежала сама Джулхи. Смит понял это сразу, едва взглянув на нее, и красота ее была столь ослепительна, что он в эту минуту больше ни о чем другом и думать не мог. У него даже дыхание перехватило, когда он увидел эту поистине сияющую красоту: эти роскошные формы, эту гладкую, словно светящуюся кожу… Она, не мигая, спокойно смотрела на него. Уже потом он подумал, что это существо — вовсе не человек, и тогда по спине у него побежали мурашки. Она принадлежала к той самой древнейшей расе одноглазых существ, о которых до сих пор ходят в народе всякие слухи и легенды, хотя историческая наука про них молчит вот уже много веков. У нее был один глаз. Один ясный, бесцветный глаз прямо посередине чистого и высокого лба. Черты ее лица формировались не как у людей, по схематическому треугольнику, а ромбом — косые ноздри, отходящие от низко посаженной переносицы, были поставлены так далеко друг от друга, что казались отдельно существующими деталями лица, вылепленными с изящным совершенством. Но самым странным на этом исключительно необычном и вместе с тем очень красивом лице был рот. Губы были сложены сердечком, или даже в гиперболизированной форме лука купидона, но все-таки это был нечеловеческий рот. Он никогда не закрывался, никогда. Он представлял собой изящное отверстие в виде маленькой арки, обрамленной поразительно алыми, прямо-таки кроваво-алыми, застывшими в неподвижности губами над жестко закрепленной нижней челюстью. А через отверстие раскрытого рта виднелась красная плоть ротовой полости.
Над единственным ясным, опушенным длинными ресницами глазом прямо от брови изысканным штрихом отходило назад что-то такое, что отдаленно напоминало птичье перо, хотя вряд ли подобное оперение могло украшать живую птицу. Оно переливалось всеми цветами радуги, и каждый отдельный его волосок трепетал дрожащим сияющим цветом при малейшем движении воздуха, производимого ее дыханием.
Что касается всего остального… Что ж, если формы какой-нибудь комнатной собачки пародируют чистую, изящную грацию борзой собаки, то же можно было сказать в данном случае и о человеческой красоте — она казалась пародией на прямо-таки змеиное изящество и красоту ее тела. Несомненно, именно человеческая форма тела копировала изначальный образец — тот, который представляла собой женщина, которую он сейчас созерцал, а не наоборот. Так или иначе, но это чувствовалось в каждой мягкой и непринужденной линии, каждой округлости, столь безошибочно верно и непогрешимо они были сформированы с какой-то определенной целью, какой именно, он сказать не мог, хотя инстинктивно чувствовал, что именно этой цели и служила ее красота.
Движения ее были грациозны, плавны, все члены гибки и свободны, и в этой грации также было нечто не от теплокровных существ, а что-то змеиное. Она не была похожа ни на одно известное Смиту существо, все равно — теплокровное или холоднокровное; такого он никогда не видел, да и представить себе раньше не мог. От талии и выше формы были вполне человеческие, но ниже — никакого сходства. И тем не менее от ее красоты просто дух захватывало. Любая попытка описать изящество нижней половины ее тела, совершенно чуждое человеческому представлению о красоте, могла бы показаться абсурдной, гротескной, но на самом деле, даже при совершенно фантастичной причудливости ее лица, не было ничего ни абсурдного, ни гротескного в этой не поддающейся описанию форме.
И этот ясный немигающий глаз не отрываясь, внимательно рассматривал Смита. Она лежала на черном ложе, видимо наслаждаясь, с грацией и изяществом змеи, лениво раскинувшись на подушках, и на черном фоне тело ее казалось бледным, как слоновая кость, и таким неописуемо странным. Он чувствовал, как взгляд ее единственного глаза пронзает его насквозь, словно обшаривая все закоулки, все тайники его мозга и будто ненароком просматривая всю его жизнь, все годы, которые стояли за его плечами. Хохолок из перышек над ее головой чуть подрагивал.
Он твердо встретил ее взгляд. На ее застывшем лице нельзя было ничего прочитать, она не могла улыбаться, и ее взгляд не говорил ему совершенно ни о чем. Он представления не имел и даже не догадывался, какие чувства, какие эмоции скрывались за этой чуждой маской. Раньше он и не думал, насколько важную роль играет в человеческом лице подвижность губ для выражения внутреннего состояния, а ее раскрытый рот сердечком застыл в совершенной неподвижности, казалось, навечно. «Как лира», — подумал он, но всегда немая лира, поскольку такой рот, как у нее, расположенный на неподвижной, жестко закрепленной нижней челюсти, никогда бы не смог произнести ни одного человеческого слова.
И тут она заговорила. От неожиданности он даже заморгал, но через мгновение понял, как ей удается делать то, что, казалось бы, сделать совершенно невозможно. Мягкие ткани ее раскрытой ротовой полости принялась вибрировать, словно струны арфы, и в воздухе послышалось то же гудение, какое он уже слышал раньше. Эпри, стоявшая рядом с ним, невольно задрожала. Он почувствовал это, особенно когда гудение стало усиливаться и шириться, но он слушал слишком напряженно и внимательно, чтобы обращать на это внимание. В этом гудении было нечто такое, что… да-да, именно, гудение превращалось в различимую речь, фразы, которые никогда еще в его присутствии не произносились таким совершенно необычным способом: это была в некотором роде мелодия, невыразимо приятная и исполняемая на одной высокой ноте, — это можно было сравнить со звучанием скрипки. Она не могла артикулировать звуки, поскольку губы ее не двигались, и речь ее была членораздельной лишь благодаря тому, что она варьировала интенсивность одной-единственной музыкальной ноты. Так можно говорить далеко не на всех языках, но верхне-венерианское музыкальное наречие по тону очень близко к этому, где каждый звук, одновременно являющийся отдельным словом, имеет столько значений, сколькими степенями интенсивности он обладает. Изысканно и тонко модулированные ноты, которые, журча, выходили из ее рта, имели точное и ясное значение, словно она произносила отдельные слова.
И мелодия ее была куда более красочна, чем простая речь. Так или иначе, эти певучие фразы воспринимались не только слухом. По первой же высокой ноте он сразу понял, какую опасность таит в себе этот голос. Он вибрировал, он дрожал, он ласкал того, кто его слышал. Он пробегал вверх и вниз по его нервным окончаниям, словно пальцы музыканта по струнам арфы.
— Кто ты, землянин? — вопрошал этот ленивый, задевающий самые чувствительные нервы голос. А он, отвечая, уже знал заранее, что ей известно не только его имя, но гораздо больше, может быть, даже больше, чем он сам знал о себе. В глазу ее, безмятежном и всепроникающем, светилось знание.
— Нордуэст Смит, — угрюмо ответил он. — Зачем ты притащила меня сюда?