Вокруг него вращались мириады звезд, они проносились мимо, оставляя после себя светящийся след на бархатном фоне абсолютной черноты, такой черной, что казалось, ее можно потрогать рукой. Но вот постепенно звезды перестали вращаться и застыли на месте как прикованные. Головокружение прекратилось, хотя ощущение движения осталось. Быстрее ветра его несло сквозь пылающую тьму, усеянную неподвижными, немигающими звездами. Постепенно он приходил в себя и уже не удивлялся, что теперь он состоит не из плоти и крови. У него больше не было тела, к которому можно прикоснуться. Он больше не был человеком, каким был создан, он представлял собой нечто неопределенное, туманное и легкое, как дым, — и тем не менее он обладал определенными размерами, хотя и более подвижными и изменчивыми, чем человеческая оболочка.
Он летел сквозь звездную тьму, его несло на себе нечто невидимое даже для его нового, необыкновенно острого зрения. И тьма не окружала его плотной завесой, как обычного человека, эта тьма не ослепляла его. Он все видел, ибо глазам его не нужен был свет, чтобы воспринимать окружающее. Но то неясное нечто, на котором он летел, было для него всего лишь черным пятном, невидимым даже для него.
Смутные очертания этого нечто — вот все, что он мог заметить своим новым зрением. Они становились то более отчетливыми, то снова расплывались и опять обретали некую форму, причем она всякий раз менялась снова и снова, — но это нечто чаще всего напоминало некое сказочное чудовище, раскинувшее гигантские крылья на полнеба, существо с длинным, волнообразным, извилистым телом невероятной длины. И тем не менее он понимал, что таких существ в действительности не бывает, скорее, это почти невидимое проявление некоей безымянной силы, которая теперь струилась сквозь звездную тьму, извиваясь длинными волнообразными движениями, принимая самые разные фантастические формы. И формы эти возникали не сами по себе, а управлялись сознанием наблюдателя, поэтому он видел только то, что ожидал увидеть в неясных очертаниях тьмы.
Сила эта поддерживала в нем состояние хмельного возбуждения, более опьяняющего, чем вино. То вздымаясь высоко, то ныряя в бездну, он летел сквозь эту звездную ночь и понимал, что способен сам выбирать направление, — хотя каким образом ему это удастся, еще не знал. Но у него было такое чувство, будто он сам распростер в стороны огромные крылья и ловил ими некие течения в пространстве, то паря свободно, как орел, то взмахивая ими, и для него это не составляло никакого труда, он действительно чувствовал себя свободнее, чем птица, — но, с другой стороны, он понимал, что его новое тело не имело никаких крыльев.
Довольно долго он кружил так в бесконечном пространстве, то взлетая, то планируя, следуя потокам этой силы, которая невидимо струилась сквозь тьму, возбужденный пьянящей радостью полета. В этой звездной пустоте для него не было ни верха, ни низа. Он был невесом, развоплощен, он был радостным духом, открытой грудью встречающим потоки, несущие его на несуществующих крыльях. А те точки света, которые усеивали черноту, сгруппировались в гроздья, в длинные косы, в странные созвездия. В отличие от обычных звезд, они казались совсем близкими. Они и на самом деле были рядом, ибо порой он нырял прямо в их рой и выныривал обратно с захватывающим дыхание чувством, будто он только что нырнул в пенистую морскую волну, хотя эти огни были неосязаемы, неощутимы для него. Это живительное, освежающее чувство не имело ничего общего с физическими ощущениями — как не были реальны и те звездные светящиеся точки. Он просто видел их — но не более. Они были подобны отражениям чего-то другого, того, что находится далеко, возможно, в ином измерении, и, хотя он продолжал свой путь прямо сквозь мириады светящихся точек, целые их галактики, он не сдвинул с места ни одной из них. Наоборот, его нынешнее тело проходило сквозь них… или нет, скорее, они проходили сквозь его тело, подобное облаку дыма, и ему оставалось только изумляться и с новыми, свежими силами продолжать свой путь.
Скользя сквозь тьму, он постепенно стал узнавать многие сочетания звездных групп: они казались ему удивительно и мучительно знакомыми. Ну да, многие созвездия он знал раньше: вот перед ним созвездие Ориона, ошибки быть не может, это Орион шагает широким шагом по небу. Он видел пылающее красным светом око Бетельгейзе и холодное голубое свечение Ригеля. А за ними, в бесконечных просторах тьмы, мерцала двойная звезда Сириуса, бело-голубая на черном фоне. Красноватое сияние в самой середине этой широкой полосы из миллионов крохотных звездочек — это, должно быть, Антарес, а эта огромная река — не что иное, как Млечный Путь! Он отклонился немного в сторону против течения, которое поддерживало его в полете, широко расправил свои невидимые крылья, потом сложил их и нырнул прямо в искрящуюся звездную пену этой гигантской галактики, опьяненный ощущением громадности пространства, которое он минует во время полета. Он словно нырнул с огромной высоты и сразу покрыл миллиарды световых лет, и теперь плавно парил, планируя по огромной дуге по Вселенной. Он поискал взглядом крошечное солнце, вокруг которого вращались родные ему планеты, и не смог найти его во всем этом блеске и сиянии, сквозь которое он проносился. Какое пьянящее, какое радостное чувство знать, что твое тело обитает где-то возле одной из таких светящихся точек, столь малой, что ее даже не видно, а здесь, в беспредельной темноте, он беспечно парит, проходя через мириады созвездий, бросая вызов времени, пространству и самой материи. Должно быть, он мчался сквозь некий особый мир, где расстояние и другие величины не измерялись в терминах, которые были ему известны, — и все-таки сквозь тьму этого мира доходили к нему отражения знакомых ему созвездий и галактик.
И он летел, он мчался все дальше и уже больше не видел знакомых звезд, он летел через промежуточное пустое и черное пространство, бездну тьмы, и снова оказался в сверкающей звездами Вселенной, чьи созвездия оставляли странные следы и узоры на черном небе. Вдруг до его сознания дошло, что он здесь не один. Как некие духи, очертания которых смутно вырисовывались на черном фоне, какие-то иные фигуры парили вокруг него, и ныряли в сверкающую звездную пену, и кружили, делая гигантские виражи, их тоже несли течения космической силы.
Наконец он с неудовольствием заметил, что возбуждение его стало стихать. Он стал бороться с силой, которая увлекала его обратно, упорно цепляясь сознанием за это новое для него, пьянящее удовольствие, но видение бледнело, созвездия тускнели и исчезали. Тьма неожиданно, словно занавес, свернулась и исчезла, и, вздрогнув, он снова оказался там, где и был, в странной комнате Джулхи с высокими стенами, у него опять было плотное человеческое тело, а неслыханно красивая Джулхи прижималась к нему, а в голове его опять пел ее волшебный голос.
Теперь она пела совсем без слов, но она безошибочно нашла верный тон, чтобы затронуть особые струны его души, и сердце его бешено заколотилось, он глубоко и часто задышал, а в ушах его раздались громкие звуки битвы. Это была воинственная песня валькирий, и он услышал лязг оружия и крики атакующих и отбивающихся людей, в ноздри ему ударил запах паленого мяса, он почувствовал, как дергается в руке рукоятка его бластера. Все ощущения, которые может дать битва, нахлынули на него без всякой связи, в хаотическом беспорядке. Он ощущал запах дыма и пыли, запах крови, чувствовал боль ожогов, полученных от метких выстрелов, и укусы острых клинков, он ощущал вкус соленого пота на губах и вкус соленой крови. Он еще раз почувствовал тяжесть своих кулаков, когда они сокрушают лицо врага, еще раз ощутил пьянящую волну энергии и силы, захлестывающую все его высокое и крепкое тело. Дикое упоение битвой, как вспышка, озарило все его существо, трепещущими волнами прошло по нему под колдовскую песню Джулхи.
А интенсивность и сила ее пения все нарастали, пока полностью не исчезло физическое ощущение собственного тела. Ничего не осталось, кроме всепоглощающего и исступленного восторга, который только усиливался, и Смит совершенно потерял ощущение твердой почвы под ногами — он снова плыл сквозь пустоту, он снова был чистой эмоцией, разъединенной со своей плотью. Потом, уже в самой высокой, почти невыносимой степени его исступленного восторга, пустота вокруг него приняла какие-то неопределенные очертания, и он вступил в некие высшие области, лежащие за пределами всяких чувств. Он плыл куда-то, и вокруг него теснились туманные фигуры, формы которых были совершенно чужды его пониманию. Когда он слегка касался этих туманных сущностей, населяющих поистине феерические области, куда его занесло, по невозмутимой глади его чувств проходил легкий трепет — он словно начинал что-то понимать. Они двигались все быстрей и быстрей, пока прежнее невозмутимое спокойствие окружающего не наполнилось волнением противоборствующих колебаний, — словно волны восторга бежали противоположными или пересекающимися потоками и, сталкиваясь друг с другом, возбуждали мелкую рябь…
Все вокруг завертелось, голова у него закружилась… и вдруг неожиданно, мгновенно, так что дух захватило, он снова оказался в объятиях Джулхи. И голос ее продолжал звучать, пронзая ему мозг.
— О, это было что-то совсем новое! Я еще никогда не поднималась так высоко, я даже и не подозревала, что существуют такие сферы. Но ты бы не выдержал столь высокого напряжения восторга, а я еще не собираюсь дать тебе умереть, я к этому не готова. Давай-ка споем теперь о страхе…
И новые мелодии волнами прошли через его сознание, и вслед за ними смутные, неясные страхи, которые дремали в самых глубинах его сознания, зашевелились, подняли свои призрачные головы навстречу пробуждающему зову музыки, и страх пробежал по его жилам. Воздух вокруг него снова потускнел, и вот он уже спасается бегством… от кого — он и сам не знает, у них нет имени… Он бежит по бесконечным коридорам безумия, и гудящее пение преследует его по пятам.
Казалось, этому не будет конца. Снова и снова им овладевали разнообразнейшие виды страха. Он испытывал чувства таких существ, о существовании которых и не подозревал, которые не могут присниться в самом страшном сне. Но были и такие, которых он знал и узнавал их в своих ощущениях, но их было не много. Чаще всего он не мог даже представить себе, из каких миров эти эмоции, эти переживания были похищены Джулхи и лежали, как на складе, у нее глубоко в сознании, пока она снова не пробудила их к жизни.
Страхи сменяли друг друга все быстрей, все быстрей и быстрей. Мимо него вереницей проходили знакомые и неведомые ему прежде чувства и переживания, странные, необычные, совершенно чуждые, от которых кровь стыла в жилах. Все они, одно за другим, торопясь, проходили через его сознание и вот уже пошли толпой, в полном беспорядке, толкаясь и вытесняя друг друга, сливаясь одно с другим и с третьим, сверля и сотрясая его существо. И так до тех пор, пока это безумное возбуждение не достигло такой дикой силы, что еще немного — и это будет слишком, и его тело просто не вынесет этого и разрушится. Он чувствовал, что уже теряет ощущение реальности и полностью находится во власти сил, которые сейчас уничтожат его сознание, и он погрузится в небытие черной нирваны, которая поглотит все его тревоги.
Неизвестно, сколько прошло времени, когда он почувствовал, что пробуждается вновь — ему не хочется, он сопротивляется, но силы слишком слабы. В полном мраке, который излечил все его страхи, появился свет, и этого не могло предотвратить даже его отчаянное упрямство. Физического пробуждения он не испытывал, но и не открывая глаз увидел ту же самую комнату, причем еще более ясно, как никогда до этого не видел, — вокруг всех необычных, странных предметов, находящихся там, сияли радужные огоньки, и Эпри…
До этого момента он о ней и не вспоминал, будто ее и не существовало на свете, но теперь он странным образом сознавал ее присутствие, видел не глазами или не только глазами, как она стоит возле ложа, на котором он лежит в объятиях Джулхи. Эпри стояла неподвижно, какая-то суровость была в ее позе, лицо ее превратилось в маску, выражавшую отчаяние, возмущение, неповиновение и бунт одновременно, а в глазах ярким пламенем горело неподдельное страдание. И вся ее фигура излучала свет, вокруг нее сиял яркий радужный нимб. Она словно вся раскалилась добела, она горела, как факел, сияние которого все усиливалось, пока не стало казаться, будто каждый луч, исходящий от нее, можно потрогать рукой.
Джулхи крепко, всем телом прижималось к нему, и он чувствовал, как где-то в самой глубине ее существа зашевелилась и постепенно разгорается радость, ликование, и причина этой радости — свет, разливающийся вокруг нее. Она наслаждалась им, она испытывала настоящее блаженство, она пила этот свет, как вино. Он чувствовал, что для нее этот свет был и в самом деле вещественным, по-настоящему осязаемым, и еще он чувствовал, что и сам он смотрит на этот свет сквозь призму ее ощущений. И теперь он был уверен, что для обычного зрения он был бы невидим.
Он смутно вспоминал, что было сказано ему про свет, который открывает вход в чуждый мир Джулхи. И он вовсе не удивился, когда вдруг ясно понял, что ложе, на котором он лежит, больше не поддерживает его тело, что у него вовсе нет тела, что он невесом и легко парит над землей. Руки Джулхи все еще обнимают его, но и объятие это необычное, нематериальное, а расписанные странными узорами стены все разом уходят куда-то вниз. Сам он никакого движения не ощущал, но ему казалось, что стены опускаются, как бы тонут, а он свободно плывет, минуя их странные туманные узоры, которые то бледнеют, то становятся яркими, меняя свою интенсивность с удивительной частотой, — и вот он уже купается в ослепительном свете на самом верху.
А потолка не было вообще. Вокруг него сверкало ослепительное пламя, и из этого пламени очень медленно, постепенно, еще совсем неотчетливо проступали улицы Воннга. Но это был совсем не тот Воннг, который когда-то стоял посреди небольшого острова на Венере. Здания были те же самые, которые, вероятно, когда-то возвышались там. Но теперь от них остались одни руины, а что касается перспективы, в ней явно было какое-то искажение, которое он бы наверняка заметил, даже если бы и не знал, что этот город стоит совсем в другом мире, на ином плане существования, отличном от того, в котором жил он сам. Порой ему казалось, что посреди всего этого великолепия и пышности он улавливает проблески заросших ползучими растениями развалин. На какое-то мгновение вдруг какая-нибудь стена осветится тусклым мерцанием и перед его глазами предстанут только разрушенные останки и полуразвалившиеся блоки, а вместо прочной мостовой — разбросанные здесь и там, покрытые мхом обломки. Но через мгновение видение исчезает, и он снова видит целую и крепкую стену. Но он понимал что смотрит сквозь завесу, которая разделяет два мира, и эта завеса столь тонка, что ему дано время от времени видеть развалины древнего Воннга, который существовал когда-то в его мире.
Этот Воннг был построен для нужд двух миров сразу. Он видел, но и сам не понимал до конца, как получилось, что некоторые здания, углы которых выглядели довольно странно, и эти кривые, словно вывихнутые улочки, которые могли показаться безумными и бессмысленными на взгляд человека его мира, были построены так, чтобы они могли удовлетворять нужды этих плавно движущихся, словно скользящих людей. На мостовых он видел любопытные медальоны, установленные давно умершими чародеями для того, чтобы скрепить два столь разных мира в этих точках их пересечения.
На этих зыбких, мерцающих улицах он впервые при полном свете увидел фигуры существ, которые, должно быть, были подобны той твари, которая схватила его тогда в темноте. Они принадлежали к расе Джулхи, в этом сомнения быть не могло, но теперь он видел: несмотря на то что она приняла облик, похожий на обитателей его мира, она волей-неволей оставила себе неуловимые, но осязаемые черты представителей собственной расы. Ни одно из существ, которые скользили по странно измененным улицам Воннга, даже с первого взгляда нельзя было спутать с человеком. И все же, глядя на них, трудно было избавиться от впечатления, будто эти существа созданы для некой высшей цели, — правда, он не мог догадаться, какой именно. Пропорции их тел были столь совершенны, что невольно приходила в голову мысль о том, что человечество, возможно, в своем развитии также имело в виду эту цель, но, увы, так ее и не достигло. Как в человеке ощущалось сильное звериное начало, так и в этих существах чувствовалось начало человеческое. В своем объяснении Джулхи представила их как пожирателей ощущений, смысл жизни которых заключался лишь в удовлетворении собственного голода. Но, глядя на эти неописуемо совершенные тела, он не мог поверить, что целью и смыслом существования столь прекрасных созданий может быть только это и ничего больше. Ему так и не суждено было узнать, какова была эта конечная цель, но он был убежден, что не только в удовлетворении и насыщении своих чувств.
Светящиеся толпы текли мимо него по улицам, но видение было столь зыбким, что в этой картине то и дело возникали большие разрывы, сквозь которые перед его глазами снова представали развалины того, другого Воннга. И, глядя на эти прекрасные в своем непостоянстве картины, он вспоминал вдруг про Эпри, застывшую в позе страдания, как живой факел, освещающий ему путь. Она пребывала не в Боинге, где обитали эти странные и прекрасные существа, не в Боинге, от которого остались одни развалины, но как бы висела в каком-то собственном измерении, между двумя мирами, раздираемая ими и тем самым дающая ему энергию. И двигался ли он или оставался на месте, она всегда была рядом, присутствовала тайно, сияющая и непокорная, словно тень странного, вынужденного безумия, пылающего в ее страдающих глазах.
Глядя на удивительные и странные картины, проходящие перед его глазами, Смит почти забыл про нее. Хотя он и чувствовал ее присутствие, но его внимание было обращено совсем на другое, тем не менее он отдавал себе отчет, что, когда он не думал непосредственно об этой девушке, она маячила где-то на периферии его сознания. Вообще-то говоря, от созерцания этих двух взаимопересекающихся миров вполне можно было свихнуться. Чувство было такое, будто ум за разум заходит. Иногда, в отдельные моменты, разум его отказывался повиноваться, и это было как вспышка, когда все, что он видел и сознавал, ускользало, становилось бессмысленным, и ему после этого стоило большого труда снова сосредоточиться.
Джулхи все время была рядом. Он видел ее постоянно, ему даже не нужно было оборачиваться. Здесь он видел множество самых странных вещей, которые представали перед ним в самых невероятных, загадочных и непонятных ракурсах и положениях. И несмотря на то что он сам ощущал себя словно в некоем зыбком сне, она оставалась все такой же реальной, но словно наполняла свое существо разным содержанием — теперь оно было иным, нежели то, что он видел в другом Боинге. И внешний вид ее также изменился. Как и у других ее соплеменников, в ней теперь было гораздо меньше человеческого, ее гораздо трудней было описать словами человеческого языка, но она была еще прекрасней, чем раньше. Ее чистый бездонный глаз не мигая смотрел на него.
— Это и есть мой Боинг, — сказала она.
Ему показалось, что, хотя ее поющий голос легко, как горячий нож сквозь масло, прошел сквозь туманное, нематериальное образование, которое он теперь называл собой, он по-другому воспринял ее слова, словно они передавались непосредственно от сознания к сознанию, без использования обычной речи для того, чтобы он мог ее понять. И тогда он сообразил, что ее голос изначально служил ей не для общения, не для коммуникации, а для гипнотического воздействия — а это оружие куда более могущественное, нежели клинок или пламя.
Она повернулась и двинулась прочь по мощенной плитами улице, и походка ее на незаметно передвигающихся, поразительных нижних конечностях была удивительно грациозна — так бежит вода в ручейке, так скользит облако по синему небу. Смит вдруг почувствовал, что его влечет к ней сила, противостоять которой он был не в состоянии. Он был неосязаем, как туман, у него не было никаких особых средств передвижения, которыми он мог бы воспользоваться, чтобы хоть как-то сопротивляться, — и он последовал за ней так же безропотно, как следует за нами наша тень.
Впереди, на углу улицы, стояла группа безымянных существ — казалось, они только на минутку остановились, их что-то задержало, но вот сейчас они снова отправятся дальше, заскользят вдоль улицы по своим неведомым делам. Когда Джулхи приблизилась к ним, они разом, как один, повернулись в ее сторону, и глаза их, как по команде, уставились на тень — или дух — за ее спиной, то есть на Смита. Они не обменялись ни звуком, но он сразу почувствовал, как между ними пробежали едва уловимые, слабые вспышки. Это его озадачило, но только на минуту: он быстро догадался, что так они общаются друг с другом, с помощью этих изящных хохолков, украшавших их лбы в виде тонкого перышка.
Это был язык цвета. Хохолки у них постоянно находились в движении, они непрерывно трепетали, и по ним в самых странных и невероятных сочетаниях пробегали многочисленные оттенки цвета, причем спектр его был намного более широким, нежели он мог воспринимать, когда был человеком. И в этой игре цвета существовал особый ритм, который он постепенно научился замечать, хотя понять его смысл ему не удавалось. Благодаря блуждающим от одного к другому волнам их мыслей, которые он мог улавливать, он понял, что гармония различных оттенков отражала гармонию сознаний, которые их производили. Он увидел, как хохолок Джулхи вспыхнул золотым сиянием и задрожал, и сразу же хохолки всех остальных загорелись в ответ великолепным пурпурным цветом. Зеленый струился сквозь золотой, и роскошный радужный тон проступал сквозь пурпурный. Все это произошло гораздо быстрей, чем он смог сообразить, что именно происходит; в сознании его зазвучал какой-то диссонанс между отдельными мыслями, которые он воспринимал, и он увидел, что хохолок Джулхи запылал оранжевым цветом, тогда как у других хохолки гневно вспыхнули ярко-красным.