Первый глоток чуть не вывернул его наизнанку, однако затем пришла блаженная истома, тошнота отступила, оставив ощущение ненасытного голода и жадное желание насытиться, и он пил, ничего не видя и не слыша, ни о чем не думая, пил, пока не очнулся, почувствовав на плече руку девушки.
Жаркий, терпкий напиток ударил в голову, как вино, Смит почти не помнил, как они покинули Храм, как пересекли голодный, без ветра волнующийся луг, как прошли под низко склоненными, зловеще перешептывающимися ветвями. Опьянение продлилось до самого вечера, и только мгла, пришедшая с озера, вернула ему полную ясность мыслей.
Жизнь стала предельно простой — хрустальная прозрачность дня и вязкий мрак ночи, утренние походы в Храм и терпкие поцелуи девушки с длинными волосами. Время утратило смысл. День за днем повторялся все тот же монотонный цикл — хотя Смит этого не замечал, — изменившийся лишь в одном: девушка стала молчаливой, в ее глазах появилась какая-то новая глубина — но он не замечал и этого.
Однажды вечером, когда в воздухе появилась первая, еще прозрачная дымка, Смит поднял глаза от гладкой, как зеркало, поверхности озера и увидел вдали — или это ему показалось? — смутные очертания горного хребта.
— А что это там, за озером? — лениво поинтересовался он. — Похоже на горы.
— Не знаю. — Глаза девушки тревожно потемнели. — Мы предпочитаем не интересоваться тем, что вдали.
И тут в Смите проснулось давнее раздражение.
— «Мы предпочитаем», — зло передразнил он. — «Об этом лучше не говорить». На все вопросы — один ответ. Меня тошнит от твоих недомолвок! Вы тут вообще хоть чем-нибудь интересуетесь или только дрожите от страха перед этой невидимой тварью?
— Мы научены горьким опытом, — вздохнула девушка, — Те, кто задает вопросы, кто ищет ответы, — умирают. Весь юз-дух этой страны пронизан опасностью — опасностью непостижимой, неуловимой и кошмарной. Чтобы сделать жизнь хоть немного более сносной, мы должны смириться с неизбежным, играть по установленным правилам. Не присматриваться ни к чему слишком пристально, ни о чем не задумываться, не задавать вопросов.
А эти горы недостижимы, как мираж, — и горы, и все, что лежит за горизонтом. В этой стране нет никакой пищи, кроме… того питья в Храме, поэтому человек, решивший исследовать эту землю, либо вернется с полпути, либо умрет от голода. Эти невидимые глазом узы крепче любых цепей и решеток.
Смит равнодушно пожал плечами. На землю опускалась умиротворяющая мгла, раздражение погасло, едва успев разгореться.
И все же с этого дня в нем начало нарастать смутное недовольство. Ни блаженный покой, ни пьянящая горечь, сочившаяся из трубочек в Храме, ни другая, во сто крат более пьянящая горечь — горечь страстных, ненасытных губ, не могли стереть из его памяти туманного силуэта далеких, недостижимых гор. Пробудившееся беспокойство искало выхода, подталкивало к действиям, пусть даже и безрассудным; закаленное опасностями тело томилось в тесном загоне, рвалось из наезженной колеи: сон — пища — любовь.
Леса и луга, везде, куда ни кинешь взгляд, — леса и луга, а на горизонте — далекие, манящие горы. И еще — окутанные голубым сумраком недра загадочного Храма. Все чаще и чаще возникала у Смита мысль обследовать залы, куда боятся заходить обитатели этой Страны лотосов[2], узнать, какие страшные, а может, просто непонятные видения открываются из окон, от которых они отводят глаза. Ведь должна же жизнь, даже здешняя жизнь иметь какой-то смысл. Что лежит за этими лесами, за этими лугами? Какую таинственную страну скрывает стена окутанных голубым туманом гор?
Он безжалостно терзал девушку расспросами, безжалостно и безрезультатно. Ее народ не имел ни прошлого, ни будущего, жил в постоянном стремлении извлечь как можно больше радости из вот этого конкретного мгновения, ведь оно может оказаться последним. Смыслом жизни этих людей был отказ от любых действий; Смит подозревал, что такая установка закреплена на биологическом уровне. Все беспокойные, любознательные натуры нашли свою смерть на дороге исканий, выжили только робкие и покорные, согласные безропотно сносить несказанные ужасы этой пародии на буколический рай.
В памяти Смита вставали яркие картины того, другого, настоящего мира — многотысячные толпы на проспектах и бульварах планетных столиц, шум и смех, ослепительное сияние огней. Он видел космические корабли, вспарывающие ночное небо, несущиеся сквозь звездную пыль от одного мира к другому, вспоминал схватки в салунах и портовых барах, злобные крики и грохот в щепки расшибаемой мебели, узкие языки светло-голубого, смертельного пламени, едкую вонь до костей сгоревшей плоти. Перед мысленным взором Смита проходила жизнь во всем ее яростном великолепии, бок о бок с извечной своей спутницей — смертью, его терзала ностальгия по оставшемуся в прошлом миру — миру вздорному, суматошному и все же прекрасному.
Девушка пыталась хоть как-то отвлечь его, успокоить. Она устраивала робкие вылазки в зловещий, бдительный, как самая современная охранная система, лес; сделав над собой неимоверное усилие, она обуздала свой инстинктивный страх и обследовала вместе со Смитом одну из галерей Храма, она предвидела тщетность всех этих стараний — и упорно их продолжала.
Развязка наступила внезапно. В один из ясных, теплых, неотличимых друг от друга дней глаза Смита, рассеянно скользившие по еле различимому силуэту недостижимых гор, внезапно сузились и сверкнули холодной, опасной сталью, на его скулах заиграли желваки.
— Все, — процедил он сквозь сжатые зубы, а затем стряхнул со своего плеча голову девушки и вскочил на ноги. — Осточертело мне здесь.
— В чем дело? — испуганно пробормотала она, поднимаясь с ярко-желтого песка. — Что с тобой?
— Я ухожу — куда угодно, хоть к чертовой бабушке. Скорее всего — в эти горы. Ухожу сейчас, сию же минуту.
— Но… так значит, ты хочешь умереть?
— Лучше уж сдохнуть по-настоящему, чем такая тягомотина, не то жизнь, не то смерть, — зло ухмыльнулся Смит. — Хоть развлекусь напоследок.
— А что ты будешь есть — даже если сумеешь справиться со всеми опасностями? Да что там еда, ты же не сможешь спать на этой траве, она съест тебя заживо! Покинув эту рощу — и меня, — ты не оставишь себе ни единого шанса выжить.
— Умирать так умирать, — небрежно отмахнулся Смит. — Я долго об этом думал и принял окончательное решение. Собственно говоря, я мог бы просто побродить по Храму, скормить себя этой вашей нечисти — и дело с концом. Толь, ко мне хочется сначала попытать судьбу: а вдруг все не так плохо, как ты говоришь, и я выживу? А вдруг я набреду все-таки на место, где растет что-нибудь съедобное? Судя по всему, это и есть мой единственный шанс. Попробую, может, что и получится, все лучше, чем гнить заживо.
По щекам девушки катились слезы; Смит хотел еще раз сказать, как невыносимо для него растительное существование, даже открыл рот — и замер, заметив на ее губах странную, ледяную улыбку.
— Ты никуда не пойдешь. — Заплаканные глаза смотрели на что-то, скрытое за его спиной, — Смерть. За нами пришла смерть.
Она говорила так спокойно и бесстрастно, что в первый момент Смит ничего не понял; тогда она указала пальцем, и он повернулся.
Воздух между пляжем и розовым павильоном дрожал и переливался, в нем возникла легкая голубая дымка. Дымка быстро сгущалась и темнела, в ней появились зеленые и сиреневые полосы, затем жуткое, ирреальное облако приобрело розоватый оттенок, красный цвет разгорался все ярче, сжимался к центру, еще секунда — и Смит увидел ослепительно алый, ритмично пульсирующий ком и понял, что это такое.
Оно сочилось душной, нечеловеческой, почти материальной злобой; всей своей кожей, всем телом и мозгом Смит ощущал присутствие некоего алчного, ненасытного ужаса, ужас сгущался, как прежде сгущался голубой туман, жадно тянулся к двум беззащитным жертвам.
А девушка не боялась. Смит знал, что она не боится, хотя и не оборачивался: он не мог оторвать глаз от жутких, ослепительно алых пульсаций…
[2] По пути на Итаку Одиссей и его спутники попали в страну, населенную племенем лотофагов, пожирателей лотоса. Вкусив сладких плодов лотоса, спутники Одиссея потеряли память и не захотели плыть дальше.