По дереву пробежала дрожь; Смит окаменел. Ветра не было — да и бывает ли в этом мире ветер? — однако дерево двигалось, двигалось с неспешной, змеиной грацией, воздетые к небу ветви томно извивались. Один из кроваво-красных бутонов раздулся, как капюшон кобры, через мгновение его примеру последовали и остальные. Бутоны набухали, распускались цветы, широко раскидывая лепестки, наливались ослепительно ярким цветом — цветом невозможным, превосходившим все представления о цвете, чистым, яростным сиянием. Все это выглядело как жуткая, непристойная пародия на чувственность.
Через пару секунд стало понятно, что ветви изгибаются в сторону, противоположную от Смита; он облегченно вздохнул и перевел взгляд с кошмарного змеиного дерева на дальний край поляны.
По склону спускалась знакомая фигура. Жрица двигалась с той же плавной, безукоризненной грацией, что и змеящийся ствол дерева, за ее спиной развевался царственный шлейф темно-пурпурных волос, ослепительно прекрасное тело сверкало лунной белизной. Дерево чувствовало ее приближение — цветы разгорались все ярче и ярче, ветви дрожали от нетерпения.
Жрица должна общаться со своим богом, такая уж у нее работа — и все же Смит не мог поверить, что эта женщина осмелится подойти к дереву, один вид которого наполнял его паническим ужасом и отвращением. Вызывающе яркая на фоне тусклого, сумрачного пейзажа, она легко ступала по траве, направляясь прямо к центру поляны, к страстно извивающемуся ужасу.
А затем она приблизилась к дереву вплотную, и ствол склонился к ней. Она протянула руки вперед и чуть вверх, как девушка навстречу своему возлюбленному, и ветви с пламенеющими цветами сомкнулись за ее спиной. На несколько мгновений они застыли, превратились в кошмарную, фантастическую скульптуру — девушка с закинутой назад головой, напряженно тянущаяся вверх, и дерево, склонившееся вниз, заключившее ее в объятия; перед лицом девушки дрожали сверкающие цветы, ее волосы, не прикрывавшие больше тела, спадали по спине на землю темно-пурпурным водопадом. Затем ветви сжались плотнее, страстно дрожащий цветок спустился к закинутому вверх лицу, коснулся чуть приоткрытых губ — и та же дрожь побежала по ослепительно белому телу.
И Смит не выдержал. Темное, долго копившееся отвращение вышло из-под контроля, прорвало все плотины рассудка, хлынуло широким, сокрушительным потоком; тонко, почти по-бабьи взвизгнув, он бросился под спасительную защиту леса.
Смит бежал наугад, в его голове не было ни одной мысли, только животное, бессловесное желание бежать, бежать, бежать, расширенные от ужаса глаза не видели ни травы под ногами, ни кустов, ни деревьев, ничего. Он оставил тщетные попытки рассуждать логически, его абсолютно не интересовало, почему совершенная красота этого дерева вызывает не восхищение, а панический ужас. Он знал одно — от этой красоты нужно бежать и бежать, бежать на край света. И он бежал, бежал…
Впоследствии Смит не раз пытался, но так и не сумел вспомнить, что же положило конец этой панической, лихорадочной гонке. Очнувшись и немного приведя в порядок мысли, он обнаружил, что лежит ничком на мягкой бархатистой траве. Трава приятно холодила щеку. И тишина — глухая, непробудная тишина, тишина, от которой болят уши. В мозгу — гулкая, тревожная пустота. А затем он вспомнил дикий, невообразимый ужас и свое бегство от этого ужаса и вскочил с проворством вспугнутого зверя, напряженно оглядываясь на все ту же неизменную мглу. Он был один. И ни звука, ни даже еле слышной поступи лесных людей.
Он стоял, напряженно вслушиваясь в тишину, вглядываясь во мрак, пытаясь понять, что же пробудило его память, пытаясь угадать, что же будет дальше. Ответ пришел сам собой — и очень скоро. Этот слабый, как комариный писк, далекий, как с другого конца Вселенной, звук почти не нарушал огромной, тяжелой тишины — и все же пронзал барабанные перепонки сотнями микроскопических игл. Смит прислушался. Звук быстро нарастал, становился резче, пронзительнее, иглы превратились в стальной клинок, вспарывавший самые потаенные глубины мозга.
Нарастая, звук менял характер: сложные каденции, захлестнувшие сумеречный мир, складывались в странную музыку, обретали такое жгучее, болезненное очарование, что вскоре Смит был вынужден заткнуть уши пальцами — жалкая попытка уберечься от этого колдовства. Жалкая — и тщетная. Музыка проникала во все уголки тела, ее тонкие дрожащие ноты наполняли душу смертельной, невыносимой красотой, в ней ощущалось дыхание безымянной силы, глухой отголосок необоримой мощи Космоса.
С каждой секундой невыносимо громкая и прекрасная музыка становилась еще громче, еще прекраснее; цельная, будто сплавленная воедино, она не походила ни на что, слышанное Смитом прежде, она была полнее и совершеннее любой мелодии, сложенной из отдельных нот. Звуки, превратившие весь сумрачный мир в один гигантский, напряженно вибрирующий резонатор, начисто вымели из головы Нордуэста Смита все посторонние мысли и побуждения, оставив пустую, воздушно-легкую скорлупку, дрожью откликавшуюся на зов безымянной силы.
Ибо это был зов. Можно было не пить, не есть, не спать, даже не дышать, все нормальные жизненные потребности отошли на задний план, их заслонила одна, самая главная: нужно идти к источнику этой завораживающей, невыразимо прекрасной музыки.
«Когда Таг зовет, нужно идти на зов Тага», — вспомнил Смит. Предостережение, данное лесными людьми, всплыло на поверхность сознания и тут же исчезло в потоке влекущих, как русалочье пение, звуков. Он повернулся — повернулся бессознательно, механически, как стрелка компаса в магнитном поле, — и пошел на зов, спотыкаясь, без единой мысли в гудящей голове, пошел потому, что не мог не пойти.
В ту же сторону, что и он, двигались десятки маленьких темных фигур.
Зов Тага заставил лесных людей забыть все страхи: захваченные гипнотизирующей песней, они шли открыто, не прячась.
Смит шел вместе со всеми, ничего не видя, ничего не слыша, кроме непреодолимого призыва. Сам того не понимая, он повторял в обратном направлении путь своего панического бегства — сквозь густые заросли кустов вниз по пологому склону лощины, к редкой цепочке деревьев, окаймлявшей большую круглую поляну. Здесь песнь Тага гремела еще мощнее, еще притягательнее. Слишком мощно, слишком притягательно.
Ошеломленный рассудок Смита воспарил к небесам чистого, не замутненного чувственным восприятием экстаза — и пробудился. Вслед за первой, смутной тревогой вернулся окружающий мир. Смит тупо смотрел на свои мерно переступающие ноги, на плывущую под ними траву. Подняв голову, он увидел, что подходит к середине большой поляны, приближается к источнику этой невыносимо прекрасной музыки, что этот источник…
Дерево! Его захлестнул дикий, животный ужас. Сверхъестественно четкое, обособленное от этого тусклого, сумеречного мира, оно почти врезалось в сетчатку глаз, его цветы пылали кровавым, нестерпимо ярким сиянием, ветви изгибались и дрожали в такт кощунственной, прекрасной, как смерть, песне. Мгновение спустя Смит увидел добела раскаленное, совершенное, как античная статуя, тело в разлете небывалых Пурпурных волос: жрица самозабвенно раскачивалась вместе с деревом и казалась его составной частью.
Близкая опасность подстегивала, побуждала к действиям. Он собрал все силы, чтобы вырваться из звенящих цепей нечеловеческой музыки, бежать из этого кошмарного места, забиться в какую-нибудь дыру, спрятаться, сделаться маленьким, незаметным, его мозг раскалывался от напряжения и безысходного ужаса, а слабое, ненадежное тело все так же шагало вперед, откликаясь на гнусный, неимоверно сладкий зов. На зов Тага — прежняя догадка превратилась в абсолютную уверенность.
Худые, низкорослые аборигены сходились к своему богу со всех сторон медленными механическими шажками; их большие, широко распахнутые глаза сияли неземным восторгом. Небольшая группа беспомощных, обреченных на гибель людей подошла к дереву совсем близко. Смит с ужасом наблюдал, как жрица вышла им навстречу, ласково взяла переднего за костлявый, судорожно одеревеневший локоть и повела под сень хищно змеящихся ветвей.
Кровавые цветы вспыхнули еще ярче, ветви изогнулись, начали удлиняться. Затем, словно атакующие змеи, они метнулись вниз, выхватили жертву из рук белоглазой жрицы, обвили ее плотными кольцами и мгновенно унесли вверх. Из змеиного, омерзительно шевелящегося клубка донесся высокий душераздирающий вопль, вопль ужаса и прозрения. Смит содрогнулся, ведь это могло означать, что в последний момент своей жизни жертва Тага постигает тайну его ужаса. Вопль рванулся к черному небу и внезапно стих; через мгновение клубок ветвей распался, в его сердцевине не было ничего. Несчастный пигмей растворился в этом змеином копошении; вряд ли дерево съело его в буквальном смысле слова, скорее уж закинуло в какое-нибудь другое измерение, пара секунд — слишком короткий срок для пищеварительного процесса. Жрица подводила под хищно нацелившиеся ветви новую жертву.
А предательские ноги все так же несли Смита к средоточию ужаса. Призывная песнь разрывала барабанные перепонки. Цветы развернулись в его сторону; теперь, с близкого расстояния, эти ненасытные огненные пасти были видны во всех ужасающих подробностях. Ветви удлинялись, извивались, голодными кобрами тянулись вниз, к дрожащей, беспомощной жертве. К нему. Белое, с белыми глазами лицо жрицы казалось высеченным из холодного мрамора.
Темно-коричневые, прихотливо переменчивые дуги и росчерки ветвей были графической схемой ужаса, ежесекундно нараставшего и непостижимого. В очередной раз Смита охватило острое желание понять — почему? Почему это мифическое дерево насквозь пропитано, буквально сочится злом? Почему уже один его вид вызывает панический ужас и отвращение? И тут, в этот страшный миг, когда к Смиту неумолимо приближалась жрица, когда к нему жадно тянулись лоснящиеся змеи, когда песнь смерти достигла наивысшего, невозможного накала, когда огненные пасти цветов уже разверзлись, — в этот момент он понял. Он увидел.
Неотвратимый, запредельный кошмар открыл Смиту глаза, и он увидел Тага. И понял, почему этого не случилось раньше — человеческие глаза предпочитали не видеть ужаса столь чудовищного, смятенный мозг отказывался признать его существование, и лишь слепой, но всевидящий инстинкт отчаянно кричал: «Опасность! Ужас! Мерзость!» Но теперь, когда Смит напрягал все свои силы, чтобы вырваться из безжалостных тисков бешеной, парализующей музыки, за мгновение до прихода последнего, кромешного ужаса он прозрел и увидел.
Дерево оказалось всего лишь трехмерным, вписанным в мглистый сумрак наброском Тага. Жуткие, извивающиеся, как змеи, ветви — контурами малой его части, хотя даже они холодили сердце, наполняли душу отвращением.
И если раньше Смит не видел этого непомерного ужаса, то теперь его ошеломленный рассудок отказывался о нем думать, ограничиваясь чистой регистрацией: чудовищно распухшая глыба, клубящаяся над черным небом сумеречного мира, вцепившаяся в землю корнями омерзительного дерева. Таг жадно тянулся к беспомощным, одурманенным жуткой музыкой жертвам; одного за другим хватал он лесных людей, чтобы тут же отправить их в свою ужасную — слишком ужасную для нормального человеческого глаза — утробу. Теперь понятно, куда и почему исчезают эти несчастные.
Жрица подходила все ближе, над ее головой качались огненные цветы, музыка гремела. Окаменевший от ужаса Смит не мог оторвать глаз от нависшего над тусклой землей кошмара. Таг, чудовищное порождение тьмы, вызванное Илларом из бездны в те незапамятные времена, когда Марс был зеленой планетой… Не в силах взглянуть в глаза своей неизбежной судьбе, Смит размышлял о событиях, происходивших так давно, что само время о них забыло. Какой же безмерной, безрассудной отвагой должен был обладать полулегендарный волшебник Иллар, чтобы поставить себе на службу это исчадие ада — слепую, непомерно огромную тварь, алчную до людской плоти, почти неразличимую глазом даже сейчас, если не считать этого дерева, этой страшной красоты.
Все это промелькнуло в парализованном мозгу Смита за краткий, ослепительный миг прозрения, затем перед его ошеломленным взором возникла знакомая фосфоресцирующая белизна, нежные руки стали мягко направлять его движение, повели его прямо к…
Огнедышащие змеи бросились вниз — и в тот же момент беспредельный ужас вывел Смита из тупого оцепенения. Почему? Он не сумел бы ответить на этот вопрос. Окажись на его месте другой человек, эту историю можно было бы считать завершенной. Однако Смит отличался от большинства людей яростной непреклонностью, вся его жизнь была построена на некой незыблемой, как скала, основе. Мертвящий ужас высек из этой скалы искру безудержного гнева, разбудил Смита, заставил действовать.
Жадные, обжигающе горячие щупальца обвились вокруг Смита, оторвали его от земли — и в тот же самый момент правая рука разведчика метнулась к расстегнутой кобуре, метнулась самопроизвольно, механически, словно отпущенная пружина. Он отчаянно пытался высвободить руку с оружием из тесных змеиных колец. Судя по всему, Таг впервые столкнулся с попыткой сопротивления — волшебная музыка, гремевшая в ушах Смита с такой силой, что казалась уже не звуками, а тишиной, перешла в низкий гневный рев. Огненные ветви с удвоенной силой потащили непокорную жертву вверх, к чудовищной мерзости, едва проступавшей в мглистом воздухе.